Фиолетовые розы

Он-Сутулый горделиво расправил плечи, глядя на смотревшую на него с немного выцветшего рисунка на стене она-Буравчик. На рисунке она-Буравчик заливисто хохотала. Он, кажется, рассказал ей тогда анекдот про студента, прикинувшегося богом, а все вокруг возьми да притворись, что поверили ему. Художник в парке тогда ухватился за этот смех и буквально в пару штрихов отразил его в рисунке. Он-Сутулый, увидев рисунок, купил не торгуясь.

— Вот, — гулким голосом сказал он, — а ты не верила. Завтра, — он повёл рукой в сторону окна и охнул от острой боли в пояснице, — короче, завтра… Чёрт! Будет… самый лучший…

Он-Сутулый уронил на стол истрёпанную газету с обведённым объявлением и аккуратно умостился на старый табурет, стараясь не потревожить затаившуюся боль. За окном, во дворе, их-красавеец носился за лениво уворачивавшейся бабочкой.

— Вот же чёрт, — проворчал он-Сутулый, — ведь затопчет всё, старый хрен! Годов немерено, а он всё ещё за бабочками носится. Была бы тут она-Буравчик, небось, сидел бы тихо у крыльца да за прохожими присматривал. Не хулиганит ли кто.

А так…

Он-Сутулый еще раз глянул на рисунок на стене, вздохнул и вышел во двор. Поправил специальную загородку, выстроенную самолично, чтобы никто не увидел раньше времени, пусть даже случайно, его главное сокровище — куст фиолетовых роз. И опустился на ступеньку крыльца.

Пёс, копна торчавшей во все стороны шерсти, радостно приковылял к нему и уткнулся лохматой башкой в ногу он-Сутулого. Ластится. Пусть себе, сколько еще им осталось.

— Она была бы счастлива, скажи? — проворчал он-Сутулый, поглаживая голову пса. — И ведь купчина не обманул. Сколько же их было, ходивших мимо нашего дома. Хоть бы раз что-то из очередной купленной им затеи выгорело. Он и жар-птиц разводил — вот клетка до сих пор на заднем дворе стоит почти целая, и чудо-бобы выращивал. В сарае банками для консервирования угол забит, и пряжу немнущуюся прял. И старую астролябию ему продал один проезжий цыган — едва она-Буравчик дома он-Сутулого удержала, так он рвался в странствия дальние.

Она-Буравчик попервости ругалась на него страшно: да не надо нам этих твоих чудо-чудесных, и без них хорошо ведь живём. Но он-Сутулый не унимался. Стоило одному делу развалиться на части, как он уже с новым затевался. Она-Буравчик махала рукой, да и тащила весь дом на своих плечах. Благо всего-то и надо было для семейного благополучия — выслушать в пол-уха очередной прожект супруга да кивнуть пару раз, не разбираясь в тонкостях очередного великого дела.

Всё чего-то ждали они с ней, всю жизнь чего-то ждали. Дождались вот — роз.

Но вот уже и она ушла в заоблачные дали. Да и носившийся когда-то вокруг неё щенком последний из их-красавеецев одряхлел. А тут купчина залётный — вот, черенки и инструкции по разведению. Вырастишь — поделишься со мной выручкой. И подмигнул странным жёлтым глазом с вертикальным зрачком. Откуда его к нам занесло?

Завтра. Завтра весь мир будет у его ног! Завтра открывается городская ярмарка. Гости со всей округи. Даже с заморских краёв собрались — сам видел людей диковинных обличий и в странных нарядах. А вот таких роз во всём мире — только у него. Завтра все, и кто смеялся над ним, и кто его не знал вовсе, все будут внимать его рассказу, и станут в очередь, чтобы хотя бы полюбоваться дивными цветами, не то что приобрести их семена, которые он…

— Гав! — прервал его пес бесцеремонно.

— Точно! — спохватился он-Сутулый. — Нужно организовать охрану. Ты будешь стражем. — Он критически осмотрел удивлённого пса и махнул рукой. — По крайней мере, ты ещё можешь громко лаять. Пока ещё.

Пёс завилял хвостом, вздымая пыль.

— Апчхи! Эй! Прекрати! — засмеялся он-Сутулый. — Не пыли, цветы запылятся. И да, — вдруг спохватился он, — ты не знаешь, кроты случайно не едят корни у розовых кустов? Я слышал, у соседей кроты завелись. Не повредят ли они моё… нет, наше сокровище? Она-Буравчик очень бы расстроилась. Мы ведь столько с ней ждали…

Он-Сутулый вздрогнул от неожиданности: кто-то кашлянул у калитки.

— Я бы не, но просто пуговица у меня… особенная. — Человек в потертой кожаной тужурке стоял в распахнутой калитке и улыбался. — Своевольная. Пуговица. Отлетела вот в вашу сторону. Таких во всём мире не сыскать. Да ты сам посмотри.

Странник показал на оставшуюся на своей тужурке пуговицу. Пуговица и правда была приметной. С диковинным узором, отливавшим перламутром. Странник потыкал в неё кривоватым пальцем:

— Видишь? Чудо ведь. Ты же понимаешь в этом толк, верно?

И он слегка кивнул в сторону оградки, за которой рос куст.

У он-Сутулого внутри всё похолодело. «Знает, точно знает… Но откуда?»

— Красивая пуговица, — сухо сказал он-Сутулый, стараясь говорить ровно. — Но у меня её нет.

Странник примиряюще поднял ладони. Глаза у него были жёлтые, с узким, почти вертикальным зрачком, прям, как у того купца, но смотрел он мягко, чуть прищурившись от вечерней прохлады.

— Ну, нет так нет, — вздохнул он. — Ты с собачкой своей поищи всё-таки, вдруг найдётся. А я завтра загляну. Обязательно.

Он повернулся, сверкнув отражением вечернего солнца на пуговице, и, аккуратно затворив калитку, тихо пошёл по переулку, растворяясь в сгущающихся сумерках.

Он-Сутулый вытер холодный пот со лба и снова уселся на ступеньку. Предварительно проверив щеколду на калитке — мало ли. Пёс улегся у его ног и уставился не мигая на заходящее солнце. Вечер.

Он-Сутулый встал, держась за перила, и, охнув, распрямился.

— Я спать, а ты дежурить. На тебе ответственность — ого-го какая, понял?

Пёс понимающе тявкнул и, встав, переместился ближе к кусту.

— Ты только не спи давай, — строго сказал он-Сутулый, — завтра хоть весь день, а пока — чтобы ни в одном глазу! И, главное — кроты. Кто знает на что они горазды.

Пёс постучал хвостом по теплой пыли — всё понятно, как не понять-то?

Утро он-Сутулый встретил с необычным, почти забытым приливом сил. Ух ты, прямо молодость вернулась? — удивился он, спуская ноги на пол. Нащупал тапочки и, почти не скрипя суставами, вышел во двор. Последние приготовления, нужно ещё столько всего успеть.

Во дворе его встретил радостный лай их-красавееца. Перемазанный землёй пёс восторженно носился вокруг остолбеневшего он-Сутулого. На огромной куче свежевырытой земли лежал бездыханный крот.

А вокруг…

Сломанные ветки розового куста, растоптанные фиолетовые лепестки и комья глины были разбросаны по всему двору. Тщательно выстроенная ограда лежала на боку, раздавленная собачьими лапами.

— Ты… ты что же… — прошептал он-Сутулый, глядя на удивлённого пса. — Ты…

Ноги у него подкосились, и он медленно осел прямо на сырую землю. Пёс, решив, что это такая игра, принялся преданно лизать ему лицо. Он-Сутулый и не отбивался. Из глаз его сами собой катились слёзы. Но выдавить из себя ни слова он не мог. Да и не пытался. Он просто обхватил пса за шею, прижал его лохматую голову к своей груди. Пёс побрыкался было для порядка, но быстро затих, почуяв неладное.

Они сидели так долго. Со двора он-Сутулый выходить не хотел, да уже и незачем было. Наконец с площади, где разворачивалась городская ярмарка, донеслись первые, едва различимые звуки духового оркестра. Медь звенела празднично, долетая сквозь утренний туман обрывками бравурного марша.

Там радовались. Там ждали чудес. Какая же ярмарка без чудес?

Он-Сутулый хрипло, по-вороньи откашлялся, поднялся с земли и побрёл накренясь в дом. Пёс поплёлся следом, виновато опустив хвост.

В комнате он-Сутулый принялся перерывать старые бумаги на комоде: пожелтевшие квитанции, счета за не оправдавшие себя семена чудо-бобов, инструкции по разведению жар-птиц. На самом дне отыскался клочок плотной бумаги с адресом заморского купца.

«Город, Торговая сторона, лавка пряностей…»

— Это же в Городе, — пробормотал он-Сутулый, глядя на выцветшие чернила. — Месяц в одну сторону на перекладных. Да ещё корабля дождаться…

Он постоял посреди комнаты, сжимая бумажку.

Он-Сутулый вернулся на крыльцо. Сел. Положил бумажку рядом с собой. Пёс подобрался бесшумно и пристроил голову ему на колени. Вздохнул облегчённо.

Издалека, с площади, доносился оркестр: ярмарка начиналась вовремя. И от этого хотелось только заткнуть уши.

— Красивые были розы, — раздался тихий голос.

Он-Сутулый не вздрогнул. Странник стоял у калитки, прислонившись к столбу. Жёлтые глаза смотрели устало, почти виновато.

— Были, — сиплым голосом сказал он-Сутулый.

Странник перевёл взгляд на развороченную землю. Там, у лапы крота, лежала, светясь тёплым светом круглая пуговица.

— Вот, — он-Сутулый махнул рукой. — Твоя штукенция. Пёс и правда её отыскал.

Странник подошёл, поднял пуговицу, обтёр рукавом.

— Да уж, — вздохнул он. — Я и правда не вовремя.

Он помедлил, будто хотел сказать что-то ещё.

— Может, помочь чем?

— Нет, — ответил он-Сутулый. — Тут уже не поможешь.

Странник кивнул, погладил крота по взъерошенной спине и вышел за калитку. Через мгновение в переулке уже никого не было.

Он-Сутулый долго смотрел на место, где тот исчез. Потом взял бумажку с адресом. Перед внутренним взором появилось её хохочущее лицо. «Прости, — мелькнуло у него в голове, — прости. Я… Прости… Я был… Ох, как же я был…»

Он-Сутулый разорвал бумажку на мелкие клочки.

— Всё, пёс, — тихо, будто про себя, обронил он. — Отъездились.

Он взял лопату и подошёл к куче земли, чтобы зарыть яму и убрать крота. Но стоило ему наклониться, как зверёк шевельнулся, слабо хрюкнул и снова затих.

— Да ты живой ещё? — вяло удивился он-Сутулый. — Ну-ка, погоди.

В сарае, за хомутами и сломанными клетками для жар-птиц, в самом дальнем углу, отдельно от всего прочего, стояла обёрнутая в холстину коробка. Он и забыл, когда её сюда упрятал — да так, чтоб под руку не попадалась. Маленькая игрушечная аптечка. На крышке едва виднелся символ аптекарского братства. Бумажная лента, наклеенная самым настоящим аптекарем — собирал на заказ, тогда ещё, по молодости, — оставалась целой. За тридцать лет ни разу не тронутая.

Он-Сутулый поддел её ногтем. Бумага сухо хрустнула.

Крот был крошечный, слепой, тёплый. Весь умещался в одной ладони и мелко дрожал. Он-Сутулый и не помнил, чтобы руки его когда-нибудь двигались вот так — сами собой, бережно, будто знали то, чего он за всю жизнь так и не узнал. Он осторожно перевязал кроту грязную лапу белой лентой из аптечки. Вот и пригодилась. За тридцать-то лет. Опустил зверька в уцелевшую нору — в тёплую, в темноту.

— Беги, — проворчал он. — И чтоб больше под розы не лез. Мало ли.

Пёс подошёл и ткнулся носом в его ладонь.

Они стояли посреди разорённого двора. Фиолетовые лепестки темнели на земле, а с площади всё так же играла музыка — громко, весело. Праздник всё-таки.