С друзьями

Сегодня, ровно в восемнадцать часов, аккурат за несколько минут до прихода мусорной машины, Семен Аркадьевич Шнуриков окончательно осознал, что летать он теперь не в состоянии. Он сиднем сидел на любимой скамейке возле дома, сжав в одной руке ручку полупустого мусорного ведра, валявшегося, слегка помятыми боками поблескивая, в сторонке, а в другой — новенький кожаный ошейник, припасённый для дворового пса Янычара. Чтобы тот не чувствовал себя брошенным. Луна, привлечённая шумом, не удержалась и высунулась из-за горизонта посмотреть, что там приключилось. Ну хоть бы одним глазком. Всё-таки Луна — крайне любознательная особа, невзирая на свой более чем преклонный возраст. И легкомысленная притом — просто ужас.

Старый друган Шнурикова — дворовый пес Янычар сидел от греха подальше в кустах, разросшихся справа от полупустой стоянки, слева от сторожевой будки и наблюдал за развитием событий издалека. Уж в чём-чём, а в неосторожности его было не упрекнуть. Старого ошейника, спасавшего от назойливого внимания городских властей, ему до сих пор вполне хватало. Но и внимание Шнурикова было приятно — чего он обычно не особо-то и скрывал. Но не сегодня. Сегодня у Шнурикова приключилось странное настроение, чему Янычар не был причиной — он это знал точно, а выяснять, что вызвало у Шнурикова сроду невиданный приступ ярости, Янычар счел нарушением личного пространства. Чего он и сам не приветствовал, да и в других осуждал.

Шнуриков с трудом оторвался от созерцания своих внутренних пустошей, перевёл взгляд на ручку от ведра и вяло удивился. Аккуратно положив ручку на скамейку, позвал Янычара:

— Ты это… я тебе вот…

И показал Луне новенький ошейник — с блестящей висюлькой, выпрошенной им сегодня в мэрии; с гравировкой «Янычар» и несуществующим регистрационным номером. Луна изобразила внимание и даже где-то интерес, но Шнуриков обронил ошейник и побрел по диким пустошам, выжженным напалмом, припутавшейся, как ему сказала Бурдюкова, чепухой на постном масле, отдыхавшей неподалеку от праведных дел. Шнуриков помахал ей: «Это, привет, что ли. Как, типа, дела». Чепуха вяло отмахнулась: «Сейчас передохну малёха — и с новыми силами. Работы-то ещё невпроворот. Можно сказать — только начала». — И сладострастно улыбнулась, глядя куда-то внутрь Шнурикова: есть, есть ещё дела!

Шнуриков устало махнул рукой и побрёл, зачерпывая сандалиями пепел, устилавший все вокруг до самого горизонта. И, наверное, даже дальше. Даже наверняка дальше — до самого края мира. Или синего моря. Не знаю, что ближе. Но, собственно, далеко уйти ему на этот раз не удалось. Он, пребольно стукнувшись со всего маху, налетел на художественную скульптуру — большой, нет — огромный крокодил, сидевший на обломке бревна и удивший рыбу на удочку, сделанную из кривой палки. Крючка, впрочем, не было. Как и лески с поплавком. Голова крокодила была украшена выцветшей панамкой. У крокодила явно не клевало. Видимо, тоже день был не тот.

— Действительно, — вздохнул Шнуриков, — это же каким нужно быть дураком, чтобы ловить рыбу посреди пустоши?

— Твое счастье, мил человек, — повернулся к нему крокодил, поправляя панамку, — что я отходчив необычайно. А то бы я тебя, ап, и перекусил бы. Пополам бы. Вот. Крооша.

И подергал удочку, играя поплавком.

— Что? — глупо переспросил Шнуриков и, покраснев, зачастил: — Ой, вы уж простите меня, пожалуйста, за такую глупую оплошность, я нисколько не хотел никого обидеть! Ни на крошечку, нет, я думал, что вы… Это, ну, скульптура. Типа как девушка с веслом. У нас в парке стоит. Давно уже. С пионером на пару. Ну, в парке. Там ещё и фонта… А я ничего и не думал такого…

Шнуриков окончательно запутался и безнадежно замолк. Чепуха хмыкнула где-то за барханом, но встрять в разговор не рискнула.

— Зовут-то как? — вздохнул крокодил, сматывая удочку. — Чёрт, не клюёт что-то, — добавил он. — Меня вот Крооша, как я и представлялся уже ранее.

— А, так это ваше имя! — дошло до Шнурикова. — А меня — Шнуриков. То есть Семен. Семен, это… Аркадьевич. То есть, просто Семен. А что тут, собственно, может клевать? — спросил он осторожно. — Тут же… типа, ничего нет?

— Как это? — удивился Крокодил, втыкая крючок в палку, леску натянув, как струну. — А река? Вот же она.

— Какая река?

— Великая, разумеется. Хотя… как кому.

Шнуриков покрутил головой в разные стороны, но ни реки, ни одной росинки маковой не увидал.

— Ах, чтобы тебя! — огорчился Крооша. — И впрямь, ничего… А у меня ведь только наживки не хватало для полного счастья, а! А теперь, твоими усилиями, ещё и реки не стало. Со всем содержимым.

— У меня вот есть, — Шнуриков протянул Крооше горбушку хлеба, припасенную для Янычара. — А река… я не знаю. У меня… была река когда-то, да. Да, по всей видимости, сплыла напрочь.

Крооша взял горбушку ситного и, откусив кусочек, принялся жевать. Из глаз его немедленно повалили слезы градом.

— Маленькая дисфункция слезных протоков, — пояснил он, шмыгая носом. — Их, типа, и нет. Ничего не могу с собой поделать. Ем и плачу, ем пла… Такая доса-ада.

Слезы текли по морщинистой Кроошиной морде, сливались в струйки, превращаясь на ходу в бурные водные потоки. Потоки прорывали в пустошах русло, в котором вольно катились волны Великой Реки.

— Класс, — сказал Шнуриков восхищённо, — а купаться тут тоже можно?

— Не советую, — хмыкнул Крооша. — На отмелях водятся крокодилы, определенно. Я, например. Ой, а у меня кончился хлеб… Что же нам делать? Река ведь пересохнет — и тогда…

Шнуриков покопался в карманах и вытащил горстку хлебных крошек:

— Вот. Все, что есть.

— Значит, придется садить, — деловито сказал Крооша. — Надо, чтобы хлеб вырос, иначе — никак.

Он лихим движением сломал палку о свою башку — шишкой больше, шишкой меньше — какая ерунда! И соорудил из нее плуг. Впрягся в него и крикнул, обернувшись:

— Ну ты чего? Поле само себя не вспашет: давай, работай! Впрягайся!

Шнуриков вцепился в плуг обеими руками, а Крооша рванул с ходу в галоп, да так понесся вдоль реки, что Шнуриков летел за ним, повизгивая, постанывая и дребезжа осенним листом на холодном ветру. Добежав до излучины, неугомонный Крооша развернулся и пошел на посадку, ревя тяжелым самолетом на взлете: на вторую полосу, затем на третью — и так, пока не пропахали они пустошь почти что всю. От реки до самых барханов дальних.

Отдышавшись, разделив крошки поровну, они принялись разбрасывать их щедро: как налево, так и направо. И из стороны в сторону. Чепуха приуныла за бугорком, откуда подсматривала, ревниво щурясь и фыркая презрительно.

— Эй! — не выдержала Чепуха. — Помощь не нужна? Я — с радостью!

И продемонстрировала огнемет, полнехоньким-полным, свежим, жарким напалмом заправленным.

— Мы это, — откликнулся Шнуриков, — вроде справляемся, ага. Но если что… Я сейчас у Крооши спрошу: может, и правда.

— Ты че, с дуба рухнул, родной? — осведомился Крооша. — У тебя ещё новый урожай не вырос, старый ты уже весь изнахратил — и на что ты надеешься, а?

— Пожалуй, что да, — вздохнул Шнуриков, похлопав по пустым карманам.

— Вали отсель нафиг! — крикнул Крооша и оскалился страшней некуда. — Мы те не полканы какие-то: мы не любим свежий запах напалма с утра!

— Да я так! На всякий пожарный! — крикнула в ответ струхнувшая малёха Чепуха. — Но если что — я мигом!

— Фигом, — пробурчал Крооша. — Ну, чего смотришь? Полет валькирий ожидаешь, что ли?

— Я ничего, — сказал Шнуриков. — Посаженное полить надо, а у нас даже захудалого ведра нет. Что делать-то будем?

— Похоже, что делать-то и нечего, — вздохнул Крооша. — Ведер нет, сделать их не из чего. На небе, — он задрал башку и опустил её скорбно, — на проклятом небе ни облачка. Даже кипятильника простецкого — и то нет, не говоря уж о розетке, чтобы хоть капельку воды из Великой Реки испарить, чтобы она стала облачком, простучала по земле, как горошины… эх…

— Приплыли…

— Эй, дурни, — прокричала Чепуха, — я же говорила: могу помочь. Жареной воды раздобыть, к примеру, а?

— Но только на моих условиях! — крикнул в ответ Шнуриков. — Строго под надзором органов контрольных и иных!

— Ура! — закричала Чепуха и ринулась к ним с огнеметом наперевес. — Ура! Но пасаран! Венсеремос! Победа будет за!

Проскочив замершего Кроошу и насупленного Шнурикова, Чепуха у самого берега, лихо затормозив, направила ревущее пламя огнемета на Великую Реку — и из нее ринулись в разные стороны крокодилы, бегемоты, обезьяны, кашалоты, раки с клешнями нарастопырку и парусники с якорями к бортам впритирку, рыбаки с удочками, оснащенными да навостренными, да рыбы с глазами выпученными. А главное — вода, в пар обращаясь, бурлящим потоком рвалась в небеса, на чем свет ругаясь, и клубясь, и свиваясь, в облачка превращаясь; рвалась прямиком в высь небывалую и, набрякнув там гигантским фингалом под левым глазом Луны, прорвалась ливнем ужасным, нашу пашню всё в грязь размывая — вот это да-а! Радость какая!

Деревья хлебные выросли мигом, ароматами свежей выпечки все вокруг заполонив. Покрытые булками свежими и батонами — белого, серого и полубелого, черного и ситного — халами узорчатыми, плетенками усыпаны; нарезного и чайного, круассанами и багетами, лавашем, джиабаттами и джабеттами, питами и лафой, нежными кренделями и пряниками печатными, булочками-веснушками и корзиночками с кремом в придачу.

— Ну, я пошел, пожалуй, — сказал Шнуриков решительно, — тебе теперь есть всего достаточно, чтобы Реку Великую холить, лелеять и пестовать вечно. Главное — не сломать экосистему. Хотя бы до вечера.

Крооша лишь хмыкнул и, повертев головой, сорвал с дерева батон за двенадцать копеек — ржаной — и, закатив от удовольствия глаза, прочавкал полным ртом:

— Иди уж, тебя заждались. Эко…та…

Приладив к ведру ручку, Шнуриков пошел навстречу мусорной машине, показавшейся из-за угла. Ровно в пять минут седьмого, строго по расписанию. На ходу Шнуриков поглядел на обломки в ведре и, к своему удивлению, не сорвался вновь в штопор отчаяния, а отметил делаво: старые крылья были маловаты, пожалуй. При расчете нужно принять во внимание, что будет он, возможно, и не один. С друзьями. Так что - обязательно полетим!