Блин!

Поскреб по сусекам - старухе приспичило, ни покрышки, ни дна! Холере хитроглазой неймется с утра. Чегой-то со дна наскреб и приволок, значится. Весь в клубах пыли, будто вокруг зима. Лютая, да. А я, такой, шасть с мороза прямо в избу. Ну, она-то слепа, что твой пень. Ей без разницы. И слышит так же, почти, как мне видеть лень. Муку просеяла, да вот не знаю через что, ага. Сито-то у меня в сенях заныкано. Говорит мне, такая, поправляя очки-колёса, на нос нахлобученные:

– Слышь, Старый, покедова Колобок румяню, воды притартай, чё ли, а то мне даже чайку и того не спроворить. Паршивец мелкий воду выдул усю.

А Колобок маслопупый развалился на противне, бок поскрёбывая румяножареный. На бабку наглец-поскребыш пялится, дурью паршивец мается. На стопку блинов опершися. Глазки пучит, смеется, значится.

– А че блины-то в печи? – Бурчу, ну так - для острастки, – чё на волю не отпустить? Сметаны, один чёрт, нету. Ни у нас, ни в лабазе, ни в сельпо, ни в гамазе; нету, сказывали в коопе: у ихней коровы - выходной, что ли, или она и вовсе в Европе? Шастает там по обмену опытом.

–  Так Колобок попросил. Сказывал – скучно без кореша, вот я сундучок из блинов, на что осталось проворю.

Я воды натаскал. Со стакан, пожалуй. Запыхался весь, раскраснелся, умаялся.  Сито больно худым оказалось. Почти, как жизнь моя ровно по сю пору. Старуха Колобка из печи выволокла вместе с друганом евойным. За стол посадила споро, чайком с крендельком поила. Но те отказались. Мол, чая – не газировка, чай, не выпьешь много, что время за так палить? Старуха подивилась:

– Так его и правда – стакан один. Последнее отдали. Дед даже сахар свой, заначку выволок из подпола. Чё не ушло на бражку или еще на чё.

– Все как есть, – подтвердил я честно, – без утайки – все, что нашел. – И чихнул нервно, пальцы за спиной скрестив. От греха подальше

– Пойдем мы, однако, – сказал Колобок, вставая. Сундук евойный следом за ним боком скользнул.

– Стой, – говорю, – Прищемись! Не будь бусурманином! Мы тебя лелеяли, холили, последнее, можно сказать, отдали.

– Да ладно, – Колобок обронил, – последнее. Как же. В погребе, небось, и сметана заныкана, да и варенье не засахаренное. Пойдем, Сундук, не очень-то любят нас тут.

И за дверь - шасть. Только и видели. Старуха в слезы: мы их холили, мы их лелеяли, а они…

– Да ну на тебя, лелеяли, как же. Времени на них сроду не было. Вот и, тово, выросло. На нас тоже никто внимания, небось, не обращал. Вот тебя - кто, а? Кто, блин, воспитывал?

Вытурила за дверь взашей, велев разобраться с дурным Сундука влиянием на подрастающее поколение.

Иду по лесу, думаю что-то, не важно что. Заяц бухой, как тетерев, ягодой обожравшись прелой. В халат с якорями закутавшись на тропинке валяется. Пнул – не шевелится. Ну, думаю, шапка - тоже не плохо. Достал нож костяной из сундука, заяц дурниной вдруг как заорет:

– Банзай! – и с кулаками на меня.

– Ты чё!? – ору с перепуга. – С дерева рухнул? С дуба?

– Аригато, тьфу, здра, дбрый человк, – молвил Заяц в полуобморочном полупоклоне. Но не удержался за приветствие и да плашмя рухнул, наступив на полу халата с якорями.

– Где же так… – Забеспокоился я: такая возможность пролетела, да мимо меня!

– Сундук, – сказал Заяц, на всякий случай не поднимаясь. – Красивенький такой… Всми цветами. Ты, дбр чловек, радгу вдел?

– Сундук, говоришь? – забеспокоился я. – Прянишный такой? От же паршивец!

– Полнехонек српризов, – попытался приподняться заяц, хотя у него это плохо получалось. Забросил его в скучавший у обочины сундук - позже разберемся, а сейчас нам спешить надо: как бы там веселье раньше времени не закончилось!

Заяц в сундуке храпит, пузыри радужные носом выдувает. Красотень! Я наподдал, чтобы, значит, успеть. Не важно куда. А что - у меня же с собой было. Как всегда. Идем, предстоящей жизни радуемся. Сундук позади вприпляску чешет, слегка накренясь, но бортами не черпая: волна, не волна, пока так - мелкая рябь.

Глядь, Медведь с Волком, как стояк, так и коровяк выплясывают. Да так стервецы топают - с дуба орехи осыпаются. Прям, гроздьями. А эти: топ-топ! Хлоп-хлоп! Музыка, значит, такая.

Я ихнюю музыку перекричал едва ли:

– Алё! Кто видал Колобка маво?

– Ух ты! – сказал Медведь, останавливаясь, – а ты – папаша, никак?

– Не-а, – уверенно сказал колченогий Волк, осмотрев меня в падении. – Дедуля, явно. Ага.

И остался лежать, пробормотав: «или брат. Скорее всего». Я так думаю - плясали они, не плясали, но друг за дружку точно держались, потому что медведь тоже рухнул. И прямо на волка. Затряслась земля и даже дальний вулкан, проснувшись, прислушался.

– Да какая разница, – машу рукой, – мой и все тут. Так видели, аль нет?

– Еще как, – просипел Волк из под Медведя. Медведь же пускал разноцветные слюни и мирно похрапывал. В такт Зайцу в сундуке у меня. – Вынь меня отседова, а? Не выбраться чтой-то никак – жизнь, как и сказывали – сплошной мрак.

Выволок Волка, медведя поддомкратив, спрашиваю:

– Так ты знаком с ним?

– Чегой-то? – Заопасался вдруг Волк, поглядывая на меня искоса, – и кто это у тебя в сундуке на другана моего Медведя дразнится?

– Косоглазый. Он раньше с Колобком встретился.

– А-а, тогда понятно, кто от него первым откусил, – сказал Волк, – а то мы испугались – вдруг больной?

– Здоровый, – очнулся Заяц, – был. Ой, смотрите – ра-адуга!

– Где? – очухался Медведь и ну давай по сторонам зыркать, – И правда! – Завопил он, показывая на сверкающие пузыри Зайцем выдутые, – Ура! Волчара, мы с ними идем!

– Только, там овраг, – насупился Волк, – Снова упадем, как на этот раз выбраться?

– А что - падали уже?

– А то, – насупился Волк, – раз с тыщу или даже сто. Домой не можем попасть никак, уже жизни две. Или пять. Тут приходится ошиваться.

– Ну, я все равно пойду, – вздохнул я, – иначе старуха меня со свету сживет.

Двинулся я, а Заяц как заорет:

– Стой! Сто-ой! Полундра!

– Чиво, – спрашиваю, – поблизилось чё?

– У меня видение было… – заблажил он басом вдруг.

– Какое? – обрадовался Медведь, – выкладывай, друг!

– Странное, – вздохнул Заяц, – цветное такое, но черно-белое все. Лиловое, но в крапинку. Продольную. Бредем мы, как бы полем по лесу, небо под ногами трясиной раскинулось. Ягодой закусываем, что тут не растет, росой заливаем хмельной, чтобы лучше бродило, но в чем тут суть – непонятно. Скорее всего, в свежевыжатом соке березовом, на кактусах настоянном. Я небо за бочок покусываю, а оно хихикает. И все меня пощекотать норовит. Такие дела.

– А, – Сказал Волк, – так вон оно делось куда. А я уже весь обыскался.

– А вот и овраг! – обрадовался Заяц.

Ему с верхотуры, с под неба все как есть видать.

– Давайте перебираться, что ли, – говорю. А сам подыскиваю с чего бы мостик соорудить по небу, что под ногами путается. Но ничего подходящего нет. А тут Заяц опять захрапел, и ну пуще прежнего пузыри носом пускать! Выстроились пузыри радугой. Один конец тут, другой там, в тумане утреннем прячется.

– Не, не пойду, – сказал Волк, – мост без перил, я чё, совсем на голову последний, чё ль? А ежели там Лепрекон злой?

Медведь из слюней своих радужных перильца сплел да развесил ловко.

– Вот, – говорит, – теперь совсем другое дело!

Волк задней лапой мост потрогал робко:

– И правда – другое! Теперь все ловко.

Сделал шаг и исчез. Только снизу из оврага слышалось: «Ой! Ай! Крапивааааа! Ой-ой!»

Медведь изумился:

– Строено же на века! – И смело ступил на мост. Дошел до середины и тоже бряк! Земля вздрогнула и замерла в ожидании. Я прислушался, но ничего не было слышно, кроме повизгиваний Волка во сне и потревоженной крапивы ворчания.

Вздохнул и двинул следом. Дошел. Зайца, правда, и сундук по дороге потерял. Вышел на тот берег, а там Лиса Патрикеевна стоит. Руки на груди скрестила, платок набекрень. В глазах невиданная сила. Тут я и опупел.

– Чёй-то ты для колобка крупноват будешь,– молвила, осмотрев меня снизу доверху.– Да еще и надкусан со всех сторон, фу.

– Так ты, тово, тоже ищешь? – обрадовался я.

– Тоже? – неприятно усмехнулась Лиса, – это ты - тоже, а мне он по жизни должен.

– О как, – только и молвил я.

– А ты, собственно, чьих будешь?

– Я, это, ну, меня посла…

– Я бы тоже послала, – нахмурилась она, поправляя платок с мотыльками.

– Не надо меня никуда больше посылать! – испугался я, – я уже, кажись, нашел. Выходи за меня, а? Прямо сейчас или позже. Можно даже завтра с утра.

– Какой-то ты… – протянула она, – не очень. Да и сундук твой хламом набит… Нет, точно - не очень…

– Первое впечатление обманчиво, – заторопился я, выдувая радужный пузырь из Зайца, выбравшегося из оврага. – Вот смотри!

Заяц и рад стараться. Заорал: «Годзаимасу!» – и понавыдувал пузырей столько, что мир вокруг нас заискрился и колесом пошел!

– А как ты к примеру, дров наколоть или еще чего с литовкой отчебучить по хозяйству чё? В чистом поле.– С сомнением спросила Патрикеевна.

– Да лучше меня с латышкой никто на свете белом не справится! – Гордо заявил я, – я даже с чухонкой на ты. А уж что я болгаркой отчебучиваю под настроение - любо дорого посмотреть, если много времени!

– Тогда, пожалуй, ладно, – сказала Лиса с сомнением, и из оврага полились звуки му и крики мамбуру, сливаясь в экстазе во что-то марочное, барочное или даже оранжевое - отсюда и не разобрать.

– Харэ, Кришна! – завопил я, – она и так уже моя!

– Ура! – Взвыли в овраге Волк с Медведем, – Свадьба, ура!

Лиса улыбнулась и, сказав «ну-ну», отправилась со мной на сундуке верхом в свадебное путешествие в галактику Малого Таза Медного, надраенного. Или в Море Безмолвия, что на Луне стороне обратной плещется вольно. Или в Обалдуевку, что по соседству. Там, как раз пустовал на околице пряничный дом без окон, без дверей, рядом с заброшенной мельницей, к которой петлял разбитной проселок, ведущий к погосту с утра или еще куда.

На свадьбе Медведь и Волк танцевали, как стояк, так и коровяк, в начищенных до блеска штиблетах. Заяц шафером был с синей ниткой в усах. Сундук под ногами крутился. Весело было, да.

Потом как-то все потерялись. Кроме нас.

Такие дела.

Слышь, Рыжая, давно ты, однако, колобок не пекла. Не, сундук не видал. Тсс, прячься, балбес, пока не нашла.