Как никогда

Семён Семёнович Муходоев сдавал позиции раз за разом. Сначала в трефах, а затем, раздухарившись, и в бубях, да и то на кислых щах. За что был бит по мордасам нещадно. За фалды пиджака таскан, за щеки пухлые щиплен, за нрав дурной укорен. Но, вынырнув из бытия в небытие и отдышавшись разумом, взялся за ум. Правда, не свой, и был тут же снова бит люто. И в лото, и в домино, но это его лишь раззадорило, и он углубился в дебри уныния, где и пребывал, когда Сельвидия Ильинична Раздрай-Раскудыхина, урождённая Бубликова-Бронко младшая, его законная супружница по бильярду и ямайским нардам, наткнулась на зачётное открытие века.

— Вау, — молвила Сельвидия Ильинична, изучая веко в монокль. — Какое интересное открытие. Неполное, правда, но так даже прикольней.

— Закрытое? — оторвался с неохотой Семён Семёнович от созерцания разгромов и, рдея щеками, вольготно раскинувшимися на плечах. — Или не успели ещё?

— Успеют, — откликнулась Сельвидия Ильинична. — У нас всегда успевают. Ещё до открытия даже.

— Во сколько?

— В одиннадцать, когда же.

— Надо ж тогда за печеньками сгонять, пока не началось, — разволновался Семён Семёнович, бросая костяшки домино. — Шесть-шесть!

— Уже, — захрустела раскрошенной печенькой Сельвидия Ильинична, — и давным-давно.

И замолчали каждый на своём посту. Пост Семёна Семёновича был прост, а Сельвидии Ильиничны — по четвергам. Молчание затянулось удавкой на шее бытия, развязав им руки. До поры до времени.

— Приступим, пожалуй, — сказал Семён Семёнович, открывая веко, потянувшись до хруста. — Всё! — выдохнул радостно.

— Что, сделал?

— Сломал. Так даже лучше. Уже не закроют. Кишка у оглоедов тонка.

И подкрутил посеребрённые давними морозами усы.

— Я тоже хочу! — заявила Сельвидия Ильинична и украсила свои жемчугами и стразами.

— А что, неплохо, — одобрил Семён Семёнович, отставив пустой стакан.

— А сейчас у нас Магадан! То есть, я хотел сказать — марафон.

— Прелестно! А от кого бегать будем? И до чего?

— От инфаркта, говорят. Врут, небось, как всегда.

— Вчера только с ним говорила — сказал, что занят, не до чепухи всякой ему.

— Насильно мил не будешь.

— А давай не от него бегать, а за ним? Взобьём дней пену, а? И будем в ней кувыркаться, кататься! Как дети-фиалки. На старых ледянках.

— А он?

— Так и он тоже будет кататься, что же мы звери, что ли?

— Даёшь бобслей! — завопил Семён Семёнович и запрыгнул в санки-ледянки. Следом за ним ринулась Сельвидия Ильинична лично. Последним в ледянки взгромоздился Инфаркт.

— Понеслась! — взвизгнул Инфаркт, и санки рванули по сильно извилистой трассе в неведомое, сшибая на ходу вывески разные. «Проезд запрещён», «Жизнь без старческого маразма за двадцать один день» и даже главное — «Разное».

— А как же мыло? — крикнула Сельвидия Ильинична. — Без мыла-то мы, как бы, никак!

— Да мы и без него ещё хоть куда! — прокричал Инфаркт, дико при этом хохоча.

— Погода меняется, что ли? Или просто жизнь, как всегда, — говно?

Семён поднял веко. Левое. Едва-едва. И снова захлопнул, нащупывая бутылку степлившейся минералки. Из бутылки несло старой тиной и мылом хозяйственным. Отхлебнул. Защемило. Но… Уф, на этот раз… пронесло? Принюхался. Кажется, нет. А вот если взять и взгромоздиться на старый велосипед, что висит на гвозде в чулане? Не снимая печаль и тоску по старым привычкам, теперь уж забытым. Там ещё ласты были, кажется. Да, точно! Покачу-ка я к морю приключений искать! На велике, в ластах отвремени склееных и маске, не включаясь в аппарат — всё равно он пустой, в пиджаке с карманами, ети ж его мать! В сопровождении почётного эскорта прекрасных наяд на моциках, с сиренами, мигалками и зависти исполненных очей.

На ощупь, сквозь крики и не открывая глаз, Семён пошёл по стенке навстречу празднику, сшибая с тумбочек яблоки, пузырьки с лекарством и выдирая с корнем провода.

Жизнь, мать её!

Как никогда…