Моль

— Хе, — сказал зеленый брусок пластилина, потягиваясь, — я буду… Я буду, м-м-м, листвой. Да, листвой огромного-преогромного дерева. Хе-хе.

— Фе, — откликнулся коричневый брусок, раздувшись от едва сдерживаемой гордости. — А вот я, к примеру, буду… Стволом. Стволом огромного дерева. И этим, как их там? Ага, ветками! Куда ты без меня? Фух!

— Я буду солнцем, — процедил желтый брусок пластилина. — Так что это вы куда без меня, убогие? Без меня вас никто и не увидит. Балбесы!

— Синий, — сказал синий брусок, размякший от презрения к окружающим. — Я буду, ну, в смысле, я синий, да? И я буду… Ну, вы поняли, да? Небом я буду, вот! Высоким-превысоким! А, да — и еще, эта, рекой. Да! Буду перекатываться волнами, и будут плыть… ну, как их, корабли и облака. Ну, или кораблики.

— Листья по тебе будут плыть, а не кораблики, — хрюкнул желтый брусок. — Я опалю листья огромного-огромного дерева своими лучами, и они опадут и поплыву-ут. Прямо вниз по течению. Красные, желтые и еще какие-то там.

— А я тогда буду еще и крокодилом! — заявил зеленый брусок. — Если есть река, то как же без крокодила? Нет, без крокодила — никак.

Тут уже все бруски зашумели, закричали, рассказывая, кем они еще и еще будут на будущем панно, которое Люка собирался утром начать строить. Огромный кусок картона лежал на столе, рядом с коробкой пластилина. Люка весь вечер, тяжело вздыхая, рисовал на нем что-то, явно готовясь к завтрашнему действу. А потом и вовсе все бросил в сердцах и ушел, хлопнув дверью. Пластилиновые бруски уже извелись, гадая, что же он будет делать и кем им завтра предстать перед всем миром.

Лишь один брусок молчал, не участвуя в общем гадании. Он был серого цвета и никак не мог придумать, кем же может быть он. Облаками? Так будут они или нет — бабушка надвое сказала. Скорее всего, нет. Да и кому нужен унылый дождь? Серый брусок знал, что Люка его не любит и никогда не использует: видимо, тоже не знает как. А может, цветами? Ну, есть такие — белые, с желтеньким посредине. Может, от солнца и останется немного, чтобы сделать полянку белых цветов с желтой серединкой. А что, красиво будет, нет? Ну, пусть цветы будут не совсем белого цвета, но…

— Эй ты, немочь бледная, — прервал его размышления синий брусок, — чего молчишь-то? Снова отсиживаться в коробке будешь, а? Мы-то, как всегда, великие свершения будем, эта, свершать, пока ты, моль белёсая, будешь валяться в коробке без дела. И почему тебя еще не выбросили? Только место занимаешь.

— Да, нам бы синего добавить не мешало бы, — откликнулся синий брусок и ущипнул серый брусок, оставив на нем свой отпечаток. — Слышь, ты?

— И желтого! — завопил желтый и тоже ущипнул серый брусок. Дважды.

Тут уже все кинулись щипать серый брусок, оставляя на нем разноцветные пятнышки. Серый брусок обреченно молчал. А что ему было говорить? Его товарищи были правы. Он только занимал чужое место. И наверняка оно бы пригодилось куда больше для других, важных цветов. А он… что он? Серый и никому не нужный.

Утро застало пластилин врасплох. Брускам уже надоело щипать серого товарища, и с первыми лучами Солнца, лениво заглянувшего в окно мастерской, они как по команде замерли.

— Что у нас тут? — проворчал сонный еще Люка.

— Река, — прокричал синий брусок.

— Река, — откликнулся Люка и провел рукой по наброску. — Ску-учно.

— Солнце, — уверенно заявил желтый брусок, — без солнца нет ничего.

— Солнце, — вздохнул Люка, потыкав пальцем в кружок с лучами на наброске. — Почему обязательно Солнце? Может, лучше… ночь? Точно, ночь!

Он схватил карандаш и переправил Солнце на Луну.

— Ну и что? — почесал он в затылке. — Ничего не меняется. Солнце, Луна… Одна сатана.

Он бросил карандаш и, сев на краешек стула, принялся перебирать бруски. Синий, зеленый, красный, желтый… А это еще что такое? — удивился он, взяв пестрый брусок.

— Я, это, серый… вообще-то, — сказал брусок и замолчал. Кто хочет говорить с серым? С ним ведь и правда никто и никогда не разговаривал.

— Ух ты! — сказал Люка, повертев. — Вроде был серым и скучным, как моль в платяном шкафу, а стал… Кем ты стал, друг? И что можешь, скажи на милость?

— Мороженое, — брякнул вслух брусок и попытался покраснеть от стыда за вырвавшуюся глупость, да вовремя вспомнил, что он краснеть не умеет. — Ну, посыпанное сверху этим, как его?

— Мороженое, — пробормотал Люка. — Нет, мороженое — это слишком мелко, для такой шикарной штуки.

— Тогда… а вот в джунглях есть такие огромные цветы… — выпалил брусок, удивляясь непонятно откуда взявшейся смелости. — Можно его…

— Цветок… Но он, кажется, хищный, нет. Да и джунгли мне не осилить. — Он взглянул на коробку с пластилином. — Надо много других цветов добавить. Да, точно! Надо обязательно купить новый набор. Он как раз видел такой недавно в магазине художественных принадлежностей. — Райскую птицу! — выпалил он вдруг. — Да, точно!

И, осторожно отложив пестрый брусок, принялся лепить дерево, стоявшее возле великой реки. По реке вразмашку плыл зеленый крокодил. На них сверху, с сине-пресинего неба, снисходительно улыбаясь, смотрело Солнце, а из-за бугра украдкой подсматривала Луна. На самой верхушке дерева сидела Райская птица и пела чудесную песню. Крокодил, заслушавшись, выскочил на отмель и принялся приплясывать на своих коротких ножках, придерживая свернутую из вчерашней газеты панамку. Луна, посмотрев в очередной раз на наручные часы, махнула на все и принялась подпевать. Но голоса, как и слуха, у нее не было вовсе, и все на нее зашикали. Луна, сконфузившись, продолжила петь про себя. И там, внутри, ее пение было так прекрасно, что она, разойдясь, забыла обо всем и принялась приплясывать на холме, подхватив под ручку смеющееся Солнце.

Солнце, отчаявшись увидеть сквозь окно, что там такое лепит Люка, напевая странную песенку, ушло дальше по своим делам. А Люка, закончив работу, побежал рассказать о ней Люси, заодно и купить новый набор пластилина. Ведь у него было еще столько идей, что старых наборов ему точно не хватит.

И да, надо ещё прикупить серый брусок. Вдруг и у него получится!