Надежда

Меня похоронили завтра. Церемония была самой простой: не было никого. Кроме могильщика. Он, сделав свою работу, попрыгал, утаптывая холмик получше. Затянулся сигаретой, осмотрелся — не видит ли кто? И высыпал припасенный заранее мешок осенних листьев, скрывая последние следы. До следующего лета выдержит, решил он, а там уже все равно никто не хватится. Затянувшись последний раз, выплюнул сигарету и затоптал как попало. Спасибо, что не в могилу: не люблю запах переполненной пепельницы.

Я смотрю в небо и не вижу его. Да мне и незачем. Там ничего интересного нет. Это я так вру, собственно. Все интересное именно там, но… Да ладно, пошутил я. Самое интересное всегда там, куда нам не попасть. А если мы и доберемся, то к нашему приезду все как раз и закончится.

Пьянящий весенний воздух сменится летним удушьем; смешливое, легкое, как ветерок, солнце, ласкавшее не твой лоб, при твоем появлении сменится клеймом, выжигающим метку «раб треклятой жизни» тебе поперек лица. Несмываемой печатью «ВЛКСМ. Оплачено». Хотя оплачен этот долг и не будет никогда. Смирись. Слейся. Сорвись с поводка и беги. Сломя голову, сбивая ноги в кровь. Беги. У беглеца есть шанс. Сбежать, избежать, добежать и пересечь черту. Хотя бы попробовать упасть за черту. Проверить хотя бы, что она есть. Черта. Ни черта нет. Ни черта.

Есть надежда. Если хочешь. Важно захотеть, и она появится. Неслышно возникнет за спиной, шмыгая носом и пряча руки в карманы безразмерной толстовки. Веришь ей? Беги. Чего замер? Что? Умер? Нет еще. Молодец. Не можешь бежать, хотя бы ползи, что ли. Плевать, что все подумают. Тебе должно быть наплевать, если перед тобой она. Надежда. Не переживай, она приходит ко всем. Уличная шпана, знающая все проходные дворы. Готовая показать лаз в заборе за сущий пустяк. За «курить есть?». Ну, или за байку смешную. За то, что осталось у тебя посреди пьянки. Не шарь по карманам, ты же пропил все. Единственное, что у тебя осталось – пустяк. Никому не нужный пустяк, не стоящий ни гроша пустяк. Пусты у тебя карман и взгляд. Жизнь не даром прожита. За все заплатить пришлось. До последней копейки.

Пуста голова с жужжащей внутри мухой с поломанными крыльями. Даже она пытается смотаться куда подальше. Закидывая лассо, в бесплодной попытке зацепиться хоть за что-то. Промахиваясь раз за разом. Вся добыча — старый, окаменевший бычок. Сигарета. «Памир». Осторожно разминаешь его и прикуриваешь от гаснущего огарка сальной свечи. Привалившись осторожно, сдерживая стон, к стене, делаешь разбитыми в кровь губами затяжку, освещающую в последний раз щель полуоткрытых, но недоступных уже, глазниц. Последней возможности убежать.

Ну что — все? Пахнет застарелым дымом и тоской. И никакой надежды. Никакой? Вот же она стоит. Ухмыляется. — Идти-то будешь, старый? Протягиваешь тлеющий бычок. Извини, но больше ничего, сама видишь. Надежда садится рядом на корточки, сверкая сбитыми коленками и дерзким взглядом из-под отросшей челки. Затягивается по-взрослому. — Ну что, айда, бедолага? — Айда, — киваешь согласно. Кивает на темный проем и ныряет туда – не отставай, есть путь. Кажется.

Вываливаешься с хриплым свистом вздоха. Свет, кажется. Неужто прорвался, да? — Ну, Надька, зараза! Я… Мухобойка со свистом в кляксу, бац! Два! Без родителей не приходи! Надежда, пожав худыми плечами: — Ну, сам понимать должен, шанс был выбраться. А вот дальше, извини. — Да я… Я понимаю, забей. По карманам пошарил. — Черт, пустая пачка. Извини, пора.

Меня похоронили завтра. Докурив мой чинарик, могильщик ушел, помочившись у куста. Надежда тоже ушла. Но я запомнил адрес. Пригодится авось. Угол у вокзала. Рядом со столовкой и забегаловкой. У меня и монеток медных пара сыскалась. Авансом. Еще не отчеканенных. На смеженных глазах, смотрящих в вечно будущее светлое вчера.

Последний дымок от растоптанной сигареты растаял. Теперь и правда — в путь пора. Меня уж заждались.