Последняя попытка

Божья коровка деловито шлепнулась на предплечье Эли и замерла, решая, в какую сторону ей двигаться дальше. Он и не возражал. Со временем был полный порядок. Единственное, с чем все еще оставался порядок. Ну, или хотя бы его видимость. Он смотрел на замершую в нерешительности букашку и не вмешивался. Он вообще предпочитал никогда ни во что не вмешиваться. Все должно идти своим чередом. До самого конца сущности. До точки, когда все ниточки бытия сойдутся в единую нить и будут обрезаны серебряными ножницами равнодушной Атропос. И уж тогда Клото, вздохнув тяжко: «еще один», сможет начать плести новую нить всего сущего. И так, пока не надоест. Или не закончатся спички.

Эли разжал кулак и посмотрел на потрепанный коробок. Потряс коробок. Услышал прерывистый стук. Открыл коробок трясущейся рукой и выдохнул облегченно. Показалось. Пусто. Да и чиркалки на коробке стерлись почти полностью. Было бы практически невозможно последнюю спичку зажечь. Даже если бы она у него была. Если бы. Потревоженная его суетливостью Божья коровка недовольно расправила крылышки и полетела в сторону улицы, откуда доносился невнятный шум жизни.

Остро пахло мочой и сладкой гнилостью отбросов. Весь проулок был завален мусором. «Куда катится мир? – равнодушно подумал он и пожал плечами: – Все туда же, куда же еще». И снова помахал коробком. Не то чтобы лишний раз убедиться, что, а вдруг, у него есть еще один шанс. Не то передавая привет всем трем сестрам, скучающим в ожидании своего выхода на сцену.

Проулок был пуст. Ни единой живой души. Кроме него. Ну да, еще были крысы. Они деловито сновали вокруг и не обращали на Эли никакого внимания. Да зудящий нудную песенку хоровод насекомых. Этих не интересовали ни Эли, ни крысы.

Небо исчиркано письменами бесконечной вязи бельевых веревок – воззвание на неизвестном языке. Сохнущее на них унылое тряпье, казалось давно забытыми флагами расцвечивания, выцветшими от старости. Ржавые пожарные лестницы уходящие прямиком в мертвое небо ждали терпеливо своего часа.

Эли поднял голову, пытаясь рассмотреть облака, но увидел лишь серую, в так и не отстиранных толком пятнах, простынь, загородившую весь вид. А может, это и было небо? Эли огляделся в поисках божьей коровки, но и ее уже нигде не было.

За спиной с грохотом захлопнулась дверь. Он едва успел сделать два шага, как на тротуар прямо у его ног шлепнулся черный пакет для мусора. Пакет немедленно расползся, и из него вывалились его манатки. Следом за пакетом, едва не угодив ему в голову, прилетела бутылка с остатками молока. Судя по запаху – прокисшего.

– Чтобы я тебя больше не видела! – услышал он беззвучный, полный ярости вопль Ариэль. Она с каменным лицом захлопнула окно, отсекая доносившийся из глубины квартиры детский плач. На крики и грохот отреагировал лишь голубь, сидевший на подоконнике второго этажа. Да и тот лишь посмотрел на Эли, склонив голову: «Ну и чем ты ответишь, интересно?»

– Да я бы и рад, – пробормотал Эли и принялся было собирать рассыпавшиеся вещи. Поднял любимую футболку с эмблемой «Настоящий Ангел». Понюхал. Надо же, чистая. Давно готовилась. Обронил футболку обратно. «Ангел, – подумал он, поеживаясь, – ощипанный. Осталось упаковать и на витрину. Даже без ценника «НЕУДАЧНИК. Второй сорт» все понятно». Толкнул кончиком мокасина вывалившееся из пакета маховое перо – некогда украшение его левого крыла. Перо поплыло по скудной молочной реке, подгоняемое свежим ветерком. Эли пнул мешок и, махнув рукой, бесцельно пошел вниз по весело сверкающей вечерними огнями улице Рене. От ярко пылающих красных врат Китайского квартала и скульптуры оленя с огромными крыльями в сторону веселого квартала. Ближе к речному порту было полно открытых в это время кабачков. Один из них обязательно ждет его сегодня.

Ну и как? – думал Эли, катая пустую стопку по барной стойке. Как дальше быть? Потому что дальше, по его мнению, быть было никак. Черт! Безвыходная ситуация. Объяснить что-то Ариэль невозможно уже. Сто раз пытался. Поджимает губы и уходит в себя. После этого можно что угодно говорить и делать – все впустую. Ребенок. Он-то в чем виноват? У него едва крылышки появились. Теперь кто-то другой будет смотреть за их ростом… Нет выхода, нет! Вернуться бы назад. Он точно помнил тот момент, с которого все покатилось под откос. Ариэль просто неправильно его поняла. Сейчас бы он ей это объяснил, а тогда не придал внимания и пустил на самотек, а надо было…

Эли судорожно вздохнул и вытащил из кармана машинку для набивки ангельской пыли. Похлопал по карманам – спичек не было.

– Здесь не курят, – добродушно сказал бармен, тыкая в новенькую табличку на стене. – Извини, политика заведения. Так что пепельниц нет. Да и спичек тоже. – Он наполнил стопку. – Твоя последняя.

Эли видел в отражении витрины с напитками стопку пепельниц на полочке под стойкой.

– Вот, – сказало потрепанное создание, сидевшее справа. Больше всего оно было похоже на соломенный сноп с нахлобученной на него кожаной шляпой, намокшей под осенним дождем. Сноп толкнул по стойке в его сторону изрядно потрепанный жизнью спичечный коробок. Не картонку, а фанерный, на шестьдесят спичек. Эли уже и забыл давно про такие спички. Он был еще совсем мал, когда они исчезли. Счастливое детство.

– Спасибо, – промычал он. Залпом выпил стоявший перед ним шот и открыл коробок. Тот был пуст. – Это… шутка?

– Почему же? – проворчал Сноп. С его шляпы на стойку мерно капала вода. Проходивший мимо бармен деловито протер лужицу и, к удивлению Эли, не отпуская замечаний, пошел дальше. – Ты же хотел все исправить.

– Пустым коробком? – ехидно осведомился Эли и опустил поднятую было руку – платить за выпивку ему было нечем.

– Эй, бармен, налей-ка ему еще. Того же, – вздохнул Сноп, и бармен кинулся выполнять. – У этого хмыря кроме ангельской пыли ничего нет. Даже мозгов, – добавил он, глядя как Эли подставляет пустую стопку под бутылку с напитком. – Это внушает надежду.

– Заплатил, чтобы развлечься? – осведомился Эли и попытался встать. Но его повело, и он снова плюхнулся на свой стул. «Чего это? – удивился он, – с четы… пяти-то шотов?»

– Не спеши, – вздохнул Сноп и махнул появившейся из-под его хлама рукой. – Развлечься, глядя на придурков, жалеющих себя, я могу и в Комеди клаб каком-нибудь. Тут по соседству этого добра хоть отбавляй.

– Я не придурок, – обиделся Эли. – Хотя… нет, не придурок. Но это ничего не меняет.

– Вот только не надо мне про свою испорченную кем-то жизнь рассказывать, – всколыхнулся Сноп и замахал уже двумя руками, – все равно это ничего не изменит.

– Да я и не… – в замешательстве ответил Эли, с трудом удерживая в себе рвущийся наружу рассказ о подлой судьбе и неблагодарных окружающих.

– Спички сам соберешь, сколько сможешь. Вот тебе первые… две… нет, пожалуй, три штуки. Не переводи их зря. Каждая – новый мир. Вселенная, где ты сможешь начать все сначала. Твоя ангельская пыль и не выщипанные еще перья помогут тебе.

– Как? – спросил Эли. Просто из вежливости. – В такую хрень лишь самый слабоумный ангел поверит, – фыркнул он.

– Ну, значит, я по адресу, – хмыкнул Сноп. У Эли вытянулось лицо. – Выдергиваешь перо. Пишешь с десяток требований к обитателям нового мира. Зажигаешь спичку и… Вуаля! Старый мир остается сам по себе, а в точке возгорания – новая вселенная. И ты в ней. В старую тебе возврата нет. В новой – уж как получится. Сможешь еще спичек раздобыть – чиркай себе вволю, экспериментируй. Нет, не обессудь, но тебе хана. Последняя спичка – последняя возможность. Дальше только тьма до скончания всего сущего. Смотри только себя не подожги. А то я однажды задумался на каком-то холме, и вона что вышло. Приходится теперь облако с собой индивидуальное таскать. Противопожарная безопасность, значит.

– Хм, – фыркнул Эли, – да мне и одной хватит.

Сноп вздохнул и отсыпал еще несколько спичек: – Вот, на всякий случай. Мне кажется, что…

– А где, ну, если вдруг понадобится, – Эли равнодушно пожал плечами, – ну, где еще спички добывать? Ты, что ли, будешь во всех тех мирах?

– Нет, я уже нашел свой. Мне теперь тут жить. Вот, делюсь. А новые… Если совсем уж прижмет – обратись к обиженным тобой и попроси. Умоляй, вымаливай прощения. И если тебя простят, по-настоящему, не из жалости, а потому, что заслуживаешь еще один шанс – у тебя спичка добавится в коробке. А может, и нет. Кто знает. Ангельской пыли щепотка в пудренице, опыт в голове. Ну, что – на посошок? И да, новые получишь, если у тебя хотя бы одна еще осталась!

Сноп подмигнул непонятно откуда взявшимся глазом и исчез, оставив Эли с полной рюмкой в руке.

В следующий раз она называла себя Сарой. Имя менялось, характер — нет.

– Не забудь купить хлеб. И молока ребенку!

Эли прислушался к доносящемуся из комнаты грохоту. «Интересно, чем она умудряется так шуметь? – лениво подумал он, устраиваясь поудобнее в кресле, – там же ничего такого нет». Звук падающего, судя по грохоту, шкафа заставил его вздрогнуть. На шкафу стояли его коробки, и если… Он дернулся было посмотреть, что там произошло, но рев ребенка и срывающийся в визг голос жены остановил его.

– Сколько можно! И постарайся хотя бы раз не опоздать!

А, – подумал он с некоторым разочарованием, – все в порядке.

– Уже иду, Сара, иду. Туда и обратно. Бегу! – проговорил он, и не подумав пошевелиться. – Иду!

Перелистнул еще пару страниц и, услышав очередной крик, бережно отложил в сторону книгу.

Эли накинул любимую куртку, которую так ненавидела жена, и вышел на слякотную улицу. «В ней ты на побирушку похож, на клоуна, какого-то. Выкини уже ее, все соседи смеются, – ворчала Сара. – Давай купим тебе другую, я на распродаже присмотрела». Но Эли лишь улыбался, не желая расставаться с любимой вещью. Мне и так хорошо, да и не важно, что думают соседи.

Солнце светило лениво, просеивая лучи сквозь рваные дыры облаков. Эх, расправить бы крылья, да взлететь… Полюбоваться солнцем. Настоящим, а не скудными обрывками, изредка добредающими до земли. Да какое там… Удастся ли взлететь? Да если и получится, то если кто увидит полет, это будет последнее, что он увидит в этом мире. Мире, полном оружия и ненависти ко всему. Нет, он вполне понимал его обитателей. После всех трагедий, произошедших с этим миром, сложно было ожидать другого. А уж после «Восстания игрушек», выжившие больше всего боялись необычного. Так что летящий по небу не пойми что… Подумать и то страшно.

Эли решительно свернул в неухоженный проулок, ведущий на проспект Рене, и пошел по нему вниз, к речному порту, подгоняемый неустанным ветром. Глядишь, удастся сегодня отсидеться и не вести пустые разговоры ни о чем с якобы дальними родственниками жены, которых, если чего и интересует, так это возможность отпущения грехов в храме, где он работает мелкой сошкой. Жена, он знал это наверняка, принимала мелкие подношения, организовывая эти встречи. Встреч же с главным по храму он не организовывал никому. Ругань жены сносил при этом стоически – жить же надо было на что-то. А его зарплата была чисто символической.

«Я тебя, дьявола горбатого, приютила, – кричала Сара, когда он приносил убогий заработок домой, – а ты не можешь нашему сыну будущее обеспечить!»

Он молчал, улыбаясь, чем выводил ее окончательно из себя, и они несколько дней не разговаривали. Что он, впрочем, считал скорее благом, чем наказанием.

В портовом кабаке места у стойки всегда были свободны. Народ, за редким исключением, заходил сюда, чтобы пропустить рюмку-другую. А если хотелось спрятаться от окружающего мира, то можно было, забившись в полумрак, сидеть с кружкой пива за липкими столиками и молчать с такими же недотепами, как ты сам. О былых сражениях и приближающемся конце света. Его, согласно традиции, жители города который год уже ожидали со дня на день, но он почему-то все никак не приходил.

– А я тебя, кажется, знаю, нет? – сказал севший рядом с ним человек с помятым лицом. Фронтовик, наверняка.

– Вряд ли, – благодушно откликнулся Эли, настораживаясь. – Меня постоянно с кем-то путают.

– Я, знаете ли, батенька, художник, – сказал человек и показал бармену на свой пустой стакан, – вижу то, что другие не видят. Ваше лицо – удивительное сходство с лицом Создателя имеет. Да-да, не спорьте! Вот убрать ваши дурацкие, ой, извините, усы и добавить его бороду… вылитый он!

– Так по образу же мы все и подобию, – хмыкнул Эли, понимая, что влип, пожалуй. Черт глазастый… И ведь думал же, когда заказывал образа, но нет же, выпендриться захотелось.

– Тут что-то другое, мил человек, – сказал собеседник, – во всем городе нет никого, имеющего хоть какое-то сходство. Уж я знаю, у меня заказ был. Новый храм на окраине открывали. Уй-й-й! Ноги сбил в поисках натурщиков, не нашел. А вот ты… Как же я тебя пропустил-то?

– Бармен, – озабоченно всплеснул руками Эли, – как же я мог забыть-то! Надо же, мне бежать, а я тут… Этому человеку, на мой кредит, можешь наливать, пока он под стойку не свалится. Извини, дружище, – похлопал он по плечу пытавшегося что-то сказать художника, – у меня срочное дело. Совсем забыл. Ты уж за нас двоих, ладно?

Он вышел из бара и, зайдя в пропахший испражнениями двор, сбросил куртку и, отчаянно махая огрызками крыльев, тяжело взмыл в небо огромной мухой. Уже не скрываясь. В этом мире ему больше нечего терять, а в иные уже и не попасть.

И что пошло не так? Эли сидел, привалившись к боку мусорного бака, в проулке, полном отбросов и крыс. Отбросы его не волновали, а крысам не было никакого дела до все еще живого бывшего ангела. Вот помрет – другое дело. Тогда им раздолье. И мухам, разумеется – куда без этих летающих тварей, скажите на милость.

Эли потряс коробок, пуст. Хотел было зашвырнуть подальше, но открыл. На всякий случай. В коробке было все так же пусто. Странно, подумал он, как я просчитался? Ведь столько раз продумывал все до мелочей, учитывал все последствия, и каждый раз получался убогий мир, заселенный созданиями, достойными скорее сожаления, чем права на существование. Хотя, кто он такой, чтобы судить? Судить могут лишь его: он, типа, демиург. Так что все косяки мира – его ответственность. Персональная.

Рядом с ним присел непонятно откуда взявшийся Сноп и хихикнул: – Привет. Снова я. Вот, решил-таки, навестить.

– Зачем, посмеяться? – не удивился его появлению Эли.

– А что, разве кто-то смеется? – удивился Сноп. – Я что-то таких не вижу. Зато вижу, что спички у тебя на исходе. Подбросить еще чуток?

– Спасибо, – сказал Эли, – я, кажется, разобрался, в чем дело, и не собираюсь больше плодить миры, утопающие в скорби и отчаянии.

– О, как! – восхитился Сноп. – Пафосно, конечно, но… и что же ты еще такого понял? Скорбь и отчаяние – нормальное состояние людей. Что-то еще? Шум и ярость? Тоже сплошь и рядом. Просто хочу убедиться, что ты не наломаешь дров. Жаль такой потенциал-то впустую растрачивать. Я во многих твоих мирках побывал. Любопытство, знаешь ли, замучило. Смешно так выходило, в основном. Ну, почти.

– Не наломаю. – Он потряс пустым коробком. – Так выходит, что я во всем и виноват. Во всех мирах всегда был один единственный общий знаменатель – я.

– Ага, – согласился Сноп и, сняв шляпу, сухую на тот раз, нахлобучил ее снова. – На то и расчет был. Пойду, пожалуй. Мой-то мир, все-таки, удался. Пусть и с морем проблем, но и с искоркой надежды. Призрачной, но это уж зависит не от меня, увы. Как я ни старался. Хе-хе! Не слушаются, хоть тресни. Сноп хихикнул и, встав было, спохватился. – Да! Может… подсказать чего? Ты знатно потрудился, уважил старика. Вот тебе бонусная спичка. Заслужил, можно сказать.

– Спасибо, – сказал Эли, – я и правда разобрался. Честно, не надо.

– Конечно, надо, я что, зря все это затевал? – удивился Сноп. – Пока отбор пройдет. Конкурс — один на миллион!

– Но почему… коробок, спички?

– Так на стойке валялся, – сказал Сноп. – Видать, забыл кто. Не выбрасывать же. Ты, главное, смотри, – сказал Сноп, исчезая в сполохе пламени. – Последний шанс. – До Эли донеслось его хихикание. – Соломки тебе подстелю, чтобы шею себе не свернул. Зачем мне помощник со свернутой шеей, да.

Эли прикрыл глаза, вспоминая бесчисленные миры, созданные им в бесплодной попытке достичь… свободы? Счастья? Нет, какое там счастье – покоя. Или это и есть счастье?

Где-то он оставался «почти ангелом», где-то — пугалом, где-то — смешной мухой над грязными дворами. Менялись улицы, лица, голоса, даже имена — но неизменно оставалось одно: в решающий миг он снова выбирал не вмешиваться.

Эли пошевелился.

На стенке мусорного бака сидела божья коровка. Она не двигалась, и Эли нехотя подтолкнул ее неровно обгрызенным ногтем. Лети уж, чего замерла? Божья коровка отвалилась от бака и свалилась в щель в асфальте, исчезнув во тьме. Покой. Его он еще не заслужил.

Эли нащупал последнее перо, оставшееся в обломках его крыльев. Выдернул, не поморщившись. Обмакнув кончик пера в грязную лужу, написал на стенке мусорного бака: «Не мечтай». Зачеркнул «Не». Зачиркал всю надпись. Новая: «Не будь идиотом». Все это было. На предплечье упала капля дождя. А может, капля сорвалась с грязной простыни над головой? Обмакнув перо в нее, вывел уже увереннее: «Бог есть, н». На большее чернил не хватило. Помедлил, ожидая. Но новых капель больше не было. «Вот же гад, – пробормотал он. – Все продумал, да? Небось, гордишься собой». Но ответа не последовало.

Отшвырнув в сторону перо, Эли вытащил из кармана старую табакерку, высыпал из нее остатки ангельской пыли на ладонь и дунул. Пыль взлетела, окутывая его пылающим облаком. Уже не задумываясь, Эли чиркнул спичку о коробок. Мир собрался в одну точку и, рванув ослепительным фейерверком, повлек его в новую, неведомую еще вселенную. Созданную на этот раз без его вмешательства. И, выходит, что и не им. Других ему уже не суждено будет увидеть.

На изгвазданных ветхих простынях сидит голый ребенок. На вид ему года два. Он тощ, с рахитичным животом и следами слез на щеках. В руке у него игрушка – облезлый красный конус. Шляпка с головы давно исчезнувшего деревянного клоуна. В комнате никого нет. На простыни, едва слышно жужжа, приземляется ярко-красная Божья коровка. Вестник, влетевший в распахнутое окно. Ребенок фокусирует на ней взгляд. Оживившись, смотрит на веселого вестника. На тощей спинке ребенка – продолжение лопаток: маленькие крылышки, покрытые еще нежным пушком. В ярко-синих глазах ребенка мелькает интерес. Он смотрит на божью коровку и гукает призывно. Та, кажется, понимает его и деловито подбегает ближе. Ребенок шлепает по ней шляпкой и тихо смеется, глядя на еще одно серое пятно на грязной простыне.