Скамейка в дальнем углу сада

День на закате. Время еще не началось

Мрачный лес стоял угрюмо на страже блеклой, изрядно помятой жизнью поляны. Вечернее солнце, окончательно запутавшееся в вихрах деревьев, не спасало положения. Сгрудившиеся вокруг поляны деревья-великаны, переминаясь с ноги на ногу, беседовали о чем-то неразличимо. Поляна же, успевшая сжевать всё от леса до самой дорожки, присыпанной гравием, маялась невозможностью рвануть дальше, до горизонта, пожирая всё на своём пути. Старая садовая скамейка, прятавшаяся от глаз людских в дальнем конце парка, все еще крепко стояла на чугунных гнутых ножках. Сиденье и спинку ее, набранные из почти окаменевших от старости брусков, украшала вязь бесчисленных рисунков и надписей. В самом центре спинки красовалось что-то, что можно было, при некотором воображении, принять за кровоточащее сердце, пронзенное стрелой. «Макс + …» значилось под рисунком. Второе имя было тщательно заштриховано. «Маккартни — козел!». «Шварца — в презики!». Стандартный набор. Для монументальной надписи «Бог умер уже зав…», места, впрочем, не хватило, и она повисла беспомощно, пытаясь не свалиться в пыль под скамейкой. Так бы и свалилась, пожалуй, если бы ее не подперла набычившаяся надпись «hello darkness my old friend», выцарапанная вкривь и вкось, но на монументальность, впрочем, не претендовавшая.

День на закате. Время — самое подходящее

Теодор откинулся на спинку, прикрывая спиной и Бога, и привет неизвестному другу. Нехотя глянул на обрюзгшего мужчину средних лет, сидевшего на другом конце скамейки. Галстук, почти подходивший к поношенному костюму, торчал под таким странным углом, что Теодор едва сдержался, чтобы не поправить его. Впрочем, к костюму чужака ему прикасаться и вовсе не хотелось. «Хоть туфли, если это можно так назвать, чистые», — подумал он, поджимая ноги в смешной попытке скрыть под скамейкой свои слегка запылившиеся мокасины. Незнакомец (черт, как, он сказал, его зовут?) шмыгнул носом и спросил, кивнув на поводок:

— Девочка?

Теодор попытался уловить логику, но тут же сдался и кивнул:

— Разумеется. С девочками проще: они всегда знают, чего хотят. В отличие от… нас.

— Точно, знают. Вот всегда меня это удивляло. Но никогда не мог понять: чего они хотят? А у вас с этим как?

— Сильно зависит от девочек. Большинство — отзывчивые, очень чувствительные и ранимые особи. Особенно если их не злить.

— Большинство? — переспросил Незнакомец. — Как-то я…

«Макс», — прочел Теодор надпись под сердцем. — «Ну точно же — Макс!»

— Остальные просто не скрываются, Макс. М-да. Такие имеют обыкновение отдирать пластырь без раздумий. Особенно если он не к ним прикреплен. Да и с себя, если придется.

— Мрачновато, вы не находите? — вздохнул Макс.

— А вы заведите мальчика, — хмыкнул Теодор. — С ними всё проще: их всегда легко убедить в том, что то, что вы от них ждёте, — именно то, чего они и хотят!

— Что, простите? — спросил Макс поскучневшим вдруг голосом. И немного отодвинулся. На всякий случай. Заскрипевшая скамейка вдруг показалась ему слишком узкой для двоих.

— Всё что угодно, — вздохнул Теодор. — По себе знаю. Был у меня один паршивец… Смотрит тебе в глаза и гадит в самое дорогое. Иногда — в прямом смысле.

— Небось, недолго протянул, — задумчиво протянул Макс. — Я бы точно не выдержал.

— Умер. От рака. В преклонном возрасте уже. Как мы его ни лечили… Голиаф, звали…

— Дождь был, — сказал Макс, тыча пальцем в сторону мокрой травы на лужайке. — Странно, правда?

— Да? — равнодушно удивился Теодор. — Я как-то не обратил внимания.

— Скамейка сухая, аллея — тоже, а вот трава отчего-то мокрая. Хотя и солнце, и вообще…

— Может, поливают, — предположил Теодор, глядя на неухоженную лужайку с пожухлой травой.

— У меня сегодня дата, — сказал Макс неожиданно для себя. — Вот. — Он кивнул на лежащую рядом с ним свёрнутую в трубочку газетку, из которой торчали любопытствующие старушечьи лица ярко-синих астр. — Сказано было: медаль меня ждёт. За выдержку. Вот, выдерживаю. — Он неожиданно для себя хихикнул. — Уже сколько лет, да. Ну, не лет, конечно, каких там лет… месяцев. Да, месяцев. Сегодня — как раз… месяц. Себе не верю. Выдержал. Ну, почти.

Он потрогал заметно припухшую щеку. «Знатно его приложили», — подумал Теодор. Хотя, может быть, всё прозаичнее — флюс?

— Хороший срок. У меня тоже месяц. Такое вот совпадение.

Макс вздохнул.

— Подарок приготовили? — спросил Макс, снова поглядев на наручные часы на ветхом ремешке.

Подожди, как же его зовут? Теодор едва заметно тряхнул головой. Проклятый склероз… Ах да, Макс!

— Подарок? Да нет, не подумал как-то.

— А я вот… — Макс кивнул на цветы. — Не пригодились. Да и медаль мне не особенно нужна была.

Он шмыгнул носом и шумно выдохнул. До Теодора донесся легкий запах свежего перегара.

— Сжигаем мосты? — сказал он без тени сочувствия.

— Нет, — махнул рукой Макс и хихикнул. — Сожжёшь тут, как же. Рывок на побег, как говорится. Или побег на рывок? А, без разницы. Вот только… Выйти на бой с великанами можно, а победить их… Разве можно справиться с великанами, а? Как по-вашему? По-моему, с любой стороны — проигрыш. Разве что самолюбие потешить. Самым неприятным способом. А вы, что — тоже, того, в отрыв?

— Великанов победить — проще простого, — сказал Теодор. — Нужно вырасти до их роста, и все.

— Дорасти до великана? — фыркнул Макс. — Что за глупая затея. Зачем бы мне этого хотеть?

— Победить. Ты же хотел победить, нет? — вдруг перешел Теодор на «ты».

— И что мне даст эта победа? — насупился Макс. — Я снова буду один, но теперь уже великаном. Что тоже, сдается мне, не очень весело.

— Тогда живи тараканом запечным, если тебе так больше нравится.

— Я не таракан! — возмутился Макс. — Я… я не знаю, кто я, — сказал он вдруг.

— Впрочем, говорят, и тараканом можно прожить достойную жизнь, — сказал Теодор, — стоит лишь захотеть.

— Я не хочу тараканью жизнь, — фыркнул Макс. — Вот еще! Мне нужна — моя. Но я, кажется, не знаю, что это. Мне уже… — он задумался. — А я, всё ещё, выходит, и не начал жить? Я же знал раньше. И много раз. Но эти знания были… чьи это были знания о том, как мне жить?

— Вот видишь, — улыбнулся Теодор, — ты начинаешь задавать вопросы.

— Для того и пришел. Вопросы, понимаешь ли, — проворчал Макс. — Кому они нужны, эти вопросы, если ответов на них или нет вовсе, или — воз и маленькая тележка одновременно. Да и где они? Вот ты, к примеру, знаешь?

— Нет, — вздохнул Теодор. — Я просто воздухом свежим подышать вышел. Но мне уже пора. Не буду мешать. Спасибо, что составили компанию. Макс, правильно?

Он встал, машинально отряхнул с брюк несуществующие пылинки. Подхватил поводок и, глянув на простенькие часы с блеснувшей в лучах заходящего солнца короной на циферблате, легкой походкой двинулся вдоль аллеи. Дойдя до ближайшей урны, Теодор бросил было в нее роскошный поводок, но, хмыкнув, повесил его на низкую ветку скучавшего по соседству с урной дерева. Обернулся к Максу и, помахав рукой, крикнул неразборчивое: «зав… он не… Я сам видел». И поплыл над дорожкой, не касаясь ее подошвами щегольских мокасин и растворяясь в набегавшей из аллеи темноте. За ним ринулся одинокий солнечный луч, отбившийся от всех. Но, кажется, так и не догнал.

Щека у Макса совсем не болела уже. Он дотронулся до нее и вздохнул, так и не поняв, с сожалением или с облегчением. Лужайка, заскучав, ластилась к деревьям на опушке, приглашая поиграть. Солнце теребило деревьям густые вихры, но они не замечали ни того, ни другого, занятые своими мыслями.

День все тот же. Время — немного раньше, чем самое подходящее

— Не занято?

Сидевший на дальнем конце скамейки, не глядя, пододвинул к себе поводок и вяло махнул рукой — располагайтесь. Спортивная фигура. Небось, в качалке пропадает все время. Такие всегда в качалке пропадают. Чем же еще им заниматься. Скромные с виду джинсы и толстовка. На толстовке крошечный логотип. Какое-то животное? Что-то похожее Макс видел по телевизору — застрял на канале с автогонками. Как же называлась та машина? Неужели они и одежду выпускают? Наверно, совсем плохи их дела. Лам… Лем… Туфли на незнакомце — именно такие Макс видел сегодня в витрине в центре города. Цена… Ох… Впрочем, кого это интересует? Макс положил букет рядом с собой. Выровнял. Симметрия.

Незнакомец, поводок, букет, Макс. Вечер. Любимая скамейка. Он приходит сюда с самого детства, как только открыли парк. Какое счастье, что про эту скамейку на отшибе все напрочь позабыли. Хотя… этот незнакомец как-то же сюда забрел.

Снова.

В отдалении испуганно лает собака. Макс пошарил глазами по сторонам.

Поляна, опушка, пустая аллея слева, тупик справа.

Пусто.

Взглянул на сидевшего — не твоя? Тот не отреагировал. Ну и ладно. Подумаешь, цаца какая. Собака. Что мы собак не видели? И собачников тоже. Нынче, небось, каждый второй — собачник. Развелось. Поводок-то новенький, а он как бы и не торопится никуда. А ну как пропала собака или беда приключилась какая?

— День рождения? — разрушил молчание незнакомец, глядя на разбитную поляну, начинавшуюся сразу за дорожкой и тянущуюся, пританцовывая, до самого леса. Трава поблескивала странной росой в лучах вечернего солнца. Вроде не было дождя — откуда?

— Что? — не понял Макс. — А, да — точно. День рождения. Я и правда сегодня родился, можно сказать, хоть день рождения и не у меня. Так что пусть будет день рождения, мне без разницы, — подумал он. — Солнце и все такое. Трава, опять же. Мокрая. — Потрогал щеку. Вроде почти не болит уже. Подергал галстук, но тот заупрямился, и Макс снова сдался.

— Нечетное число цветов, — пояснил зачем-то незнакомец, снова не глядя на Макса. — Четное — на похороны. Или наоборот?

— Не знаю, — признался Макс. — Астры, — зачем-то добавил он. — Символ, да. Читал. Он пощелкал пальцами, пытаясь вспомнить, где он это читал, но не получилось.

В доказательство вытащил один цветок из букета, повертел его и попытался вставить обратно, но у того сломался стебель, и Макс положил поникший цветок рядом с букетом.

— Сложно? — он махнул рукой в сторону поводка. — Я собираюсь, да вот хлопот, говорят, — море. Гулять и всё такое. Опять же — болеют. Да под машины норовят, слышал. Сосед ругается — третий раз за месяц бампер ремонтирует.

— Сложно? А, вы об этом… Нет, если… — Он махнул рукой. — Привыкаешь. Немного заботы не помешает. У вас кто?

— Никого, но я… а, я понял, извините — у меня рыбки. Да. Такие…

Макс пощелкал пальцами, припоминая название: — Красивые. Но как-то быстро все получилось и, не знаю. Аквариум я потом подарил племяннику. У него рыбки живут. Почему-то. Все то же самое, а вот же. А у меня не прижились. Видать, что-то с освещением. Мне говорили, что свет им нужен специальный, но я даже…

Он всплеснул руками, и сломанный цветок упал со скамейки. Чертов цветок. Макс, скрючившись вбок, нашаривал под скамейкой цветок.

— Вот, — сказал он, отдышавшись, демонстрируя надломленный цветок незнакомцу.

Незнакомец соизволил оторваться от созерцания леса и мазнул взглядом по собеседнику. Галстук сбился набок. Кривой узел, завязанный перед зеркалом по инструкции из ветхого журнала, отыскавшегося на антресолях. Незнакомец едва заметно поморщился. Костюм после химчистки. В клеточку. Что же такое, похоже, тоже носят. Вторая снизу пуговица на белой рубашке оторвалась, и в образовавшуюся прореху прорывается на волю белесый живот.

— Зуб беспокоит? — спросил он наконец, коснувшись своей щеки. — Могу порекомендовать дантиста.

— Зуб? Да, конечно — зуб, — заторопился Макс. Щека все еще была немного онемевшей. Оказывается, это заметно. — Спасибо, у меня есть дантист. Хороший.

Дантист? А ладно, есть и есть. Пусть и у него будет дантист, как у каждого приличного человека. Макс вытянул левую руку, невзначай демонстрируя часы. Посмотрел на циферблат, не разбирая цифр и стрелок. Да и были ли они? Часы солидные, старенькие, с черным циферблатом. «Torneсk-Rayville» — едва прочитывалась надпись. Продавец сказал — хорошие. Вот глаза у того продавца были не очень хорошими — факт, а с часами ему явно повезло: лопухнулся продавец, как пить дать — продешевил.

— О, вы плаваете? — Незнакомец прищурился, разглядывая часы. «Гляди-ка, разбирается», — удивился и обрадовался Макс, пытаясь вспомнить обрывки пропущенного мимо ушей рассказа торговца часами. — А. Извините, — выдохнул незнакомец с облегчением и снова уставился в сторону леса.

Лес играл всеми цветами радуги, освещенный косыми уже лучами вечернего солнца. Солнечные зайчики, вырвавшись на волю, носились наперегонки и по лужайке, игнорируя отчего-то скамейку с сидящими на ней собеседниками.

— Нет, собственно, — спохватился Макс, прерывая затянувшееся молчание. — Не люблю, знаете ли, воду.

Незнакомец, к разочарованию Макса, шутки, заботливо выстроенной Максом, не поддержал. Но и Максу, собственно, было совсем не до шуток сейчас.

— Давно у вас… — Макс кивнул в сторону поводка. Поводок лежал настороженной змеёй. Готовой в любую секунду соскользнуть в траву и исчезнуть по своим, по змеиным делам. Хотя Макс мог и ошибаться. Коричневый, кожаный. В тон дорогущим туфлям. Макс явственно ощущал легкий аромат воловьей кожи.

— Это не мой, — ответил собеседник, не поворачивая головы.

— О, я понимаю, — откликнулся Макс небрежно. Но собеседник вновь упустил возможность поддержать и развить шутку.

— Макс, — сказал неожиданно для себя Макс.

— Что, простите? — спросил незнакомец, не глядя в сторону Макса.

— Зовут, — сказал Макс, не понимая, зачем он это говорит. — А вас?

— Меня?

— Э-э, как зовут меня… — едва заметно скривил губы Макс.

— Простите великодушно, — смутился вдруг Незнакомец. — Конечно. Меня зовут… Хм, Давид.

— А это праща? — глупо хихикнул Макс. — Согласен, шутка так себе, — спохватился он. — Простите.

— Ничего, — ответил Давид. — Вы же про Голиафа не упомянули — будем считать, что ничего и не произошло.

— Да, ничего, — сказал Макс и снова потрогал правую щеку. Затем левую. Вроде разницы никакой. Как он это заметил? Ужасно больно. Он смахнул слезинку.

Давид поднял с дорожки камешек и, швырнув его в сторону леса, неожиданно рассмеялся.

День на закате. Времени больше нет

Верхушки замершего в ожидании ночи леса осветили последние лучи солнца, и они вспыхнули вдруг вздохом облегчения и надежды. Одинокая травинка-разведчик высунулась среди камешков на дорожке и с любопытством огляделась по сторонам — свободен ли путь?

Макс отвел взгляд от аллеи, в которой исчез Давид. Снял часы и запихал их, не глядя, в карман пиджака. Распустил галстук, и тот, о чудо, вдруг перестал воевать с ним и обвис, прикрывая прореху в рубашке.

День все ещё тот же

Пес, терпеливо державший в зубах пожеванный поводок, полученный утром в приюте, положил голову Максу на колени и вздохнул, пуская слюну на лучшие его брюки. Макс осторожно погладил пса и замер, уставившись завороженно на медленно исчезающие в наступающей темноте лучи заходящего солнца.