Сосед

Он сидел на крыльце, щурясь от закатного солнца и неспешно построгивая корявую веточку. Жилистые руки, покрытые россыпью старческих пятен, двигались размеренно. Нож был явно самодельный — с потемневшей от времени рукоятью из лосиного рога.

— …ну, и летит он, значит. Да не высоко так летит, — старик прервался, чтобы сплюнуть в сторону. Вздохнул и утер усы тыльной стороной ладони. — Рот до ушей, счастливый, ага, — продолжил он. — Мда. У нас тут свой дурачок раньше был, тоже так улыбался все время, правда, летать не умел, что правда, то правда, врать не приучен.

Он помолчал, разглядывая стружку под ногами. На нем была выцветшая рубаха с неразличимым уже рисунком, заправленная в видавшие виды штаны, подпоясанные куском веревки. Такой типичный деревенский дед, каких тысячи. С едва приметной усмешкой, прятавшейся в уголках неожиданно острых, цепких глаз.

— Старается, а как же, крыльями машет, как заводной. — Он покачал головой, словно удивляясь чьей-то глупости. — Пылища во все стороны от его маханий летит, в глаза, в носы набивается. Ну и во рты, ага. Рты-то у всех нараспашку, сам понимаешь, от удивления-то. Как тут не удивляться, а? Даже я опешил малёха.

Старик вдруг оживился, отложил недоструганную ветку и повернулся ко мне всем корпусом:

— Вот ты мне скажи, умный человек, — он прищурился, разглядывая меня с хитрецой, — ты бы стерпел, если б тебе пыли полон рот напихали? Да еще и сверху? Нет, ты скажи!

Я промолчал, но изобразил, как получилось, согласие с дедовыми словами, и он продолжил, довольный произведенным эффектом:

— Пыль-то всех и расстроила. Ты летать-то летай, кто тебе мешает, ежели у тебя развлечение такое, а вот срач разводить — это ты не моги!

За его спиной сквозь приоткрытую дверь в избу тянуло запахом свежеиспеченного хлеба и еще чем-то травяным — не то мятой, не то чабрецом. На завалинке чутко дремала трехцветная кошка, изредка подергивая ухом — не пропустить бы чего важного.

Мы еще посидели молча. Я разглядывал двор — чисто выметенный, с аккуратно сложенными поленницами вдоль забора. На веревках сохли травы, собранные в пучки. Хозяйственный дед, что и говорить.

— Крылья-то мы ему, того, выломали, — вдруг буднично сообщил он, возвращаясь к своей веточке. — А как же. Сдернули его на землю и это, к чертовой матери.

Говорил он об этом так же просто, как мог бы рассказывать о прополке огорода или починке забора. В голосе не было ни злобы, ни раскаяния. Он бесцельно крутил в руках нож. На рукояти виднелась затейливая резьба — крылатые фигурки, сплетающиеся в причудливый узор. Старик то и дело проводил большим пальцем по этим узорам, словно пытаясь что-то стереть.

— Как… сдернули? — спросил я, хотя и не хотел знать подробностей.

— Так за ногу и сдернули: летел-то невысоко. Сосед мой подпрыгнул и зацепил. — Он заметно оживился. — Прыгучий он у меня, сосед-то. Он и не до такого допрыгивал, ага. Но не о нем речь — о нем потом расскажу, если напомнишь.

Старик замолчал, вороша носком сапога стружку под ногами. Его пальцы, только что уверенно державшие нож, теперь беспокойно теребили край рубахи, а глаза избегали встречаться с моим взглядом.

— В общем, чего скрывать — отметелили мы его знатно. Да не соседа, летуна этого, соседа-то за что? — Он хохотнул, довольный незамысловатой шуткой. — А он, такой, мычит что-то, а вот по-нашенски ни слова. Ну, и ладно, нам-то без разницы — виноват — получай. У нас с этим строго.

Он снова принялся крутить в руках веточку. Вечернее солнце окрасило его морщинистое лицо в медовый цвет, делая похожим на старый, потрескавшийся от времени деревянный идол, поставленный у реки для защиты от врагов.

— Вот, рукоятку для ножа… — пояснил он, поворачивая веточку и так, и эдак. И, вздохнув, кинул её к летней печке у забора, — маловата будет, да и дерево дрянь — не подходит.

— Помер? — спросил я, глядя на речку, вяло петляющую вдоль деревни. Над водой клубилась мошка, создавая в закатных лучах подобие золотистого марева.

— Кто, сосед? — Он звучно высморкался в засаленный платок. — Да с чего бы ему помирать-то? Жив-живехонек. Сосед-то. Вон вчера только с ним вместе на рыбалку ходили. Хотя может чё утром произошло, а? — В его голосе мелькнуло искреннее беспокойство.

— Да нет, какой сосед, летун ваш что — помер?

— Летун? — Он засмеялся, показывая редкие желтые зубы. — А ему-то с чего помирать-то? Живехонек. Вот только летать он больше, извини, не летает. — Старик понизил голос до заговорщицкого шепота. — Крылья-то его мы сгоряча того. Ага. У кузнеца. Как он не ругался, в кузне и спалили. А где еще — не тащить же эту гадость в дом, жена убьет, да и в печь они никак не влезут — здоровые, крылья-то были. Как у грача, только больше раз в десять.

Он замолчал, глядя куда-то поверх моей головы, словно заново переживая те события.

— Его тогда Сухая вдова подобрала, — продолжил он после паузы, и в голосе появились новые нотки — не то уважения, не то опаски. — Она тут неподалеку живет, на самом краю деревни, где бузина растёт. Дом-то у неё какой! Не промахнешься. Весь в резьбе, наличники как кружево, а на коньке петух медный. Только к ней никто не ходит – боятся. Она ж не просто так Сухой прозывается.

Он снова понизил голос:

— Было у неё три мужа до того. И все, как один, высохли за год, будто мумии египетские стали. Говорят, она их своей болтовнёй иссушила – языком мелет без передыху, как мельница. День и ночь, день и ночь. Вот они и не выдержали. А этот, летун-то, ничего – держится. Может потому что сам молчит? — Старик хитро прищурился. — Она-то его и выходила тогда. Мы хоть и не по злобе били, но помяли крепко. Да еще и крылья сгоряча повыдрали. С мясом.

Он потер подбородок, заросший седой щетиной:

— А потом, гляди-ка, пятерых ребятишек он ей заделал. К тем троим, что у неё до того было. И все здоровые, крепкие. Только странные малость — всё больше молчат, да все на небо поглядывают. Чего они там потеряли? На небе-то. Ну да у нас тут все свои, мы привычные.

— Мы потом, когда подружились-то, ну после того как он в себя пришел, долго перед ним извинялись, — продолжал старик. — Мол, сам пойми — непорядок, чтобы кто-то над головой летал, да еще и пылью в харю. У нас же тут народ степенный, работящий. А тут — на тебе, летает! Непорядок.

— Ну и как, простил? — спросил я, разглядывая темнеющее небо, где уже проклюнулась первая звезда.

— Да уж будь уверен, мы теперь с ним постоянно по грибы ходим. — Старик заметно оживился. — На охоту, да на рыбалку он же ни ногой – не может видеть, как живое мучается. А вот по грибы да по ягоды, это с удовольствием. Общаемся? А как же, молчим вместе.

Он задумчиво поскрёб затылок:

— Он так и не говорит. Может мы ему еще чего там повредили, не знаю. Сухая вдова, та не жалуется. Ей-то что – она и за двоих наговорит, и за троих. Она же через это дело своих прошлых мужей лишилась, ага. А этот ничего, держится. Даже поправился последнее время, в теле стал. Видать, на наших-то харчах.

— Мне бы увидеть его, это можно? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более безразлично.

Старик хмыкнул и махнул рукой куда-то в сторону реки:

— Так вон он, у речки сидит, смотри сколько влезет. — Он прищурился, вглядываясь в надвигающиеся сумерки. — Поговорить-то тебе с ним навряд ли удастся, если только ты не умеешь мычать, по-евойному. Хотя… — он склонил голову набок, разглядывая меня с новым интересом, — может, и умеешь?

У реки, на поваленной иве, действительно сидел человек. В угасающем свете дня его фигура казалась размытой, нечеткой. Он сидел неподвижно, глядя немигающими глазами на заходящее солнце. Из кулака его тонкой струйкой сыпался песок, создавая у ног маленькую пирамидку. Даже отсюда была видна его улыбка – та самая, “неповторимая, всепобеждающая”, как назвал её старик, хотя этих слов он, конечно, не использовал. Но именно такая, какой я ее запомнил.

Где-то вдалеке послышался детский смех, и над крышей крайнего дома промелькнули какие-то тени. Старик, казалось, не заметил этого.

— Что же, — сказал я, отставляя пустую чашку с травяным чаем, который он предложил мне час назад, — раз помирились и он вас простил, то, пожалуй, и я отправлюсь восвояси. Спасибо за рассказ и угощение.

Чашка была странной – глиняной, но с отпечатками перьев по бокам, словно их вдавили в глину ещё до обжига.

— Только… ты знаешь, не говори ему ничего, договорились? — добавил я, поднимаясь с крыльца.

Он пожал плечами, всем своим видом показывая, что чужие причуды его давно не удивляют:

— Ладно, не говорить, так не говорить. Нам-то что? Мы тут всякого навидались.

Я встал и, выйдя на крыльцо, окинул взглядом деревню. В сгущающихся сумерках она казалась нереальной – дома плыли в синеватой дымке, а в окнах отражалось угасающее солнце, создавая иллюзию, будто внутри полыхает огонь.

— Эй, — крикнул старик мне вслед, — так а чё ты приходил-то?

Я махнул рукой и хмыкнул. Подобрал с земли прутик – такой же, какой старик пытался приспособить для рукояти ножа. Пошел по тропинке, убегавшей по мостику через речку-переплюйку. Прямиком в лес. Там пахло прелой листвой и гулеванившей поблизости грозой.

За мной увязалась лохматая собачонка – из тех, что живут в каждой деревне. Вроде бы ничьи, но всегда сытые и довольные жизнью. Она бежала следом, помахивая хвостом, но держась на почтительном расстоянии.

На опушке леса я оглянулся. Деревня утопала потихоньку в вечерней мгле. Только в одном окне горел свет – должно быть, у той самой Сухой вдовы. Где-то там, у реки, все так же сидел человек, сыпля песок из кулака и улыбаясь давно убредшему по своим неведомым делам закату.

Я сказал “привет” собачонке, улыбнулся и расправил крылья. Мышцы немного занемели. Все-таки целый день держать крылья сложенными было непросто. Но это ничего. Главное, я наконец-то отыскал его!

Я отбросил палочку и, уже не боясь быть обнаруженным, бесшумно взмыл в небо. Домой.