Утро

Что может быть лучше яркого солнечного утра? Особенно такого, как сейчас: наполненного прохладным, после ночного дождя, воздухом. Пляж почти пуст, если не считать бледных энтузиастов, мужественно ожидающих утреннего, полезного загара. Возле вышки спасателей группа пенсионеров в спортивных костюмах прошлого века исполняла что-то, отдаленно напоминающее тай-чи. Тренер, плотно сбитый мужчина с большим желтым свистком, теряющимся в густой шерсти на груди, выкрикивал команды с профессиональным азартом. Случайно забредший сюда китаец вряд ли бы опознал в них знакомые слова, а движения усердной паствы напоминали древнюю гимнастику примерно так же, как команды тренера — мандаринское наречие. У самого горизонта виднелась стайка разноцветных парусов. Сразу за линией пляжа, между пустой парковкой и беговой дорожкой, сгрудились павильоны кофеен. По большей части закрытых — слишком рано.

Семен Чижиков, старший посыльный банка «Средиземноморский кредит», вышедший сегодня в отставку, шел по пляжу. За сорок лет службы он стал мастером незаметности. Чистый ниндзя. При нем говорили то, о чем боялись шептаться с близкими — кто обращает внимание на посыльного? Он был ходячим архивом чужих драм, свидетелем тысяч взлетов и падений, запечатанных в казенные конверты. Всю жизнь он мечтал дать этим историям голос. Но всегда — потом. Когда будет время. Когда выйдет на пенсию.

И вот, это самое «потом» наступило. Теперь он полной грудью осторожно вдыхал пугающую свободу. В левой руке — купленные по случаю коричневые сандалии с дырочками и один черный носок с аккуратно заштопанной пяткой. В правой — смятый рецепт. До открытия аптеки еще час. Можно было поехать в дежурную, но это далеко, с пересадкой… Оправдание привычное, уютное. Семен улыбался, бормоча: «Ну, вот и все. Все…» Он даже позволил себе размахивать руками при ходьбе — неслыханная дерзость. Мысли его кружили вокруг заветной коробки в кладовке.

Там, на второй полке снизу, среди банок с засахарившимся вареньем, стоит она — новенькая «Оливетти». Жена ворчит, что коробка занимает место, но Семен непреклонен. Он добыл её десять лет назад на распродаже вещей соседа, редактора газеты Горягина, сбежавшего с секретаршей. Жена редактора, пышная брюнетка с губами-сердечком, отдала машинку почти даром. Она улыбалась так шально и радостно, что у Чижикова случился приступ паники. Он сбежал, прижимая к груди «Оливетти», даже отказавшись от коллекции марок, о которой мечтал годами. Свобода пугала его уже тогда.

Сосед так и не вернулся, хотя сбегал не впервые. Видимо, секретарша — девица с коротким ежиком волос и детским рюкзачком — оказалась хваткой. Банк Семена стоял напротив редакции, и он часто видел их вместе. Теперь машинка ждала только его. На ней лежат две пачки бумаги и стопка лент, купленные еще два года назад. Семен тогда решил: «Начну». Но не начал. То усталость, то сериал с супругой.

Вчера, уходя с работы навсегда, он купил пузырек с жидкой бумагой — замазывать опечатки. Опечаток не должно быть. Он представлял, как заправит лист, выставит каретку по центру и напечатает Заглавие. Названия еще не было, но это мелочи. Историй у него — на собрание сочинений. Взять хотя бы тот случай, когда мадам Чижикова купила ему носки на отдыхе в… как его?

Семен нахмурился, пытаясь вспомнить название курорта. Машинально стряхнул со щеки песчинку. И…

Носок. Носок? Чижиков замер. Левая рука сжимала сандалии и черный хлопчатобумажный комок. Правая была пуста. Где второй? Он растерянно оглянулся. Цепочка его следов уходила к бетонной дорожке, четкая, как строчка на машинке. Никакого носка. Словно он растворился в пьянящем воздухе.

— Тьфу ты, — пробормотал он.

Взгляд уперся в колею от убиравшего утром мусор трактора. Там чернел комочек. Ура! Нашелся. Семен наклонился, протянул руку… и отдернул. На песке, ровно там, где должен был лежать носок, сидела большая черная жаба. Она смотрела на Семена не мигая, влажным, ненавидящим взглядом. В груди у Чижикова ёкнуло, будто эта холодная жаба прыгнула прямо под ребра, вытесняя сердце.

Подкравшаяся неизвестно откуда тучка закрыла солнце. Пляж стремительно понесся вниз, оставив онемевшего Семена высоко над съежившимся миром. Спасательная станция превратилась в спичечный коробок, физкультурники — в рассыпанный мак.

Что-то остро кольнуло в спину. Воздух со свистом вышел из легких, как из проткнутого шарика. Он медленно осел на песок.

— Вам плохо? — спросил подбежавший тренер, протягивая подобранный рецепт с молнией на яркой наклейке Семену. — Вызвать скорую? — И, не теряя времени, принялся набирать номер на мобильнике. — Алло! Тут человеку плохо!

«Странно, — подумал Семен, глядя на суетившегося тренера, — как странно… Кто-то еще носит усы? Я уже и не помню, когда последний раз их видел. Надо будет запомнить. Мне ведь теперь все нужно запоминать». Вокруг них сгрудились старички, обрадованные неожиданным перерывом. Бойкая старушка в желтой футболке и нелепой шапочке с Микки Маусом протянула ему воду в бутылочке: «Пейте, молодой человек». Сквозь шум в ушах Семен слышал завывания приближающейся неотложки. «Быстро они, — мелькнуло у него в голове, — может и на этот раз…»

Звон сирены ввинчивался в уши, раздирая их, становясь невыносимым, пока вдруг не рассыпался тысячей мелких осколков – звоном посуды. В глаза ударило солнце. Яркое, злое, оно висело прямо над головой, словно лампочка в операционной. Я моргнул. Тело почему-то не болело. «Где я?» Вместо мягкого песка подо мной было что-то жесткое и неудобное. Я сидел на старом стуле с алюминиевыми ножками. Сиденье расслоилось, и фанера неприятно колола кожу сквозь шорты.

— Еще двести! — гаркнул кто-то над ухом.

Я дернулся. Высокая официантка с лицом, на котором застыло выражение вечной усталости, швырнула на соседний столик поднос с горой грязной посуды.

— Двести? — переспросил я одними губами. Голос не слушался, будто я молчал лет десять.

— Четыреста, — не глядя на меня, бросила она и уплыла вглубь веранды.

Передо мной на столе лежал лист бумаги и огрызок карандаша. Слово «Контракт», выведенное золотыми буквами, издевательски блестело. «Мне нужно… Мне нужно писать?» — мысль ворочалась в голове ленивой, сонной рыбиной. Пальцы сами собой сжали карандаш. Он был старым, погрызенным, но удивительно удобным, словно сросся с рукой. Надо записать. Если не запишу – случится что-то плохое. Острое чувство опасности кольнуло затылок.

— Шестьсот джоулей! Руки!

Белые стулья. Грубая имитация плетеной мебели. Большой зеленый зонт с бегущей по ободу надписью «Карлсберг» совершенно не спасает от жары. Белый плевок солнца приклеился к небу и не желает двигаться уже битый час. Столик стоит так, что тень падает строго на невысокую балюстраду. В тени, свесив лапы с балюстрады, сидит огромный, размером с собаку, Плюшевый Заяц.

Грязно-розовый мех на боках вытерся до самой сетки-основы, одно ухо оторвано и висит на честном слове, а вместо левого глаза — черная пуговица. Правый глаз, стеклянный и мутный, смотрит на меня с пугающим равнодушием.

— Пиши, — отчетливо услышал я у себя в голове. Плюшевый рот Зайца был зашит черными нитками крест-накрест. — У тебя норма.

— Норма?

Разряд тока ударил в пальцы, заставив выронить карандаш.

— Ай!

— Не спорь с Наблюдателем, — мысленно произнес Заяц. — Фиксируй. Мы теряем детали.

Ощущая покалывание в кончиках пальцев, я подхватил карандаш. Ладно. Ладно. Просто описывать. Это я могу. Всю жизнь только и делал, что смотрел.

Пронзительные звуки неотложки донеслись откуда-то издалека, словно из другого мира. Я посмотрел на море. Там, за балюстрадой, кипела жизнь. Красные флаги. Профессионально-сердитые вопли спасателей.

— Девушка в желтом купальнике! Немедленно вернитесь!

Кого они зовут?

С моего места девушку не видно. По-моему, там, в узкой полосе, плещется человек сто. Спасатель же явно блажит просто так, для собственного развлечения. Скучно ведь сидеть целыми днями и смотреть на море. Хотя нет. Я ведь тоже смотрю.

«Я — Наблюдатель». Эта мысль пришла сама собой, успокаивающая, как таблетка. Мне не положено вмешиваться. Мне положено фиксировать. Чтобы не повлияло на результат.

Какой результат? Попытка вспомнить отозвалась тупой болью в висках. Неважно. Карандаш заскрипел по бумаге.

— Девушка, можно вас на минутку? — я помахал рукой официантке.

Она прошла мимо, смахнув со стола несуществующую крошку.

— Вот же зараза, — буркнул я.

— Отвлекаешься, — заметил Заяц, покачивая единственным уцелевшим ухом.

— Мне бы пива. Или воды. Горло пересохло.

— Перебьешься, — отозвался плюшевый монстр. — Много вас таких, на всех не напасешься. Сдай норму — получишь награду.

— Какую?

— Тишину. Шутка!

Я облизал пересохшие губы. В глубине зала, за дальним столиком, сидит молодой человек. Он откровенно мается. Ждет кого-то. «Девушку, — решил я. — Не мальчика же». У меня листок и карандаш. И этот гул в ушах. Стимул… Опять этот гул.

Предупреждающее покалывание в пальцах.

Я схватил карандаш. Заяц неуклюже, переваливаясь, как и положено набитой опилками игрушке, спрыгнул с балюстрады и, мягко ступая, пошел между столиками. Куда он? Кажется, он тоже Наблюдатель.

Старший по званию. Надзиратель.

Единственный, кто меня видит.

Я начал писать, стараясь, чтобы буквы не прыгали:

Миловидная старушка с ярко накрашенными губами кормит с ложечки своего спутника яблочным пирогом. Тот морщится, но ест. Рядом с ним — пустой пузырек из-под лекарства с яркой наклейкой в виде молнии. За стойкой, прикрывшись газетой на неизвестном языке, шевеля усами, скучает бармен. Периодически он почесывает с хрустом густые заросли на груди и бросает быстрые, вороватые взгляды на официантку. Кофейная машина, похожая на хромированного бегемота, сонно взревывая, хрипит, выпуская струю пара. На нее никто не обращает внимания. На соседнем столике стоит расчехленная новенькая Оливетти с заправленным листом бумаги.

В окошке кухни мелькает повар в огромном колпаке.

«Лысый, как… как…» — карандаш зависает над бумагой.

— Как бильярдный шар? — подсказывает Заяц, с трудом взбираясь на соседний стул.

— Банально, — морщусь я.

— А ты не ищи оригинальности, — скрипучим голосом, похожим на шорох опилок, звучит в голове. — Ищи правду. Ты же можешь, да? Помнишь, как рассказал жене про желание стать писателем и она вдруг поверила?

— Правда в том, — шепчу я, — что мне хочется пить.

Вдруг звуки снаружи меняются. Пронзительный вой сирены обрывается, сменяясь тягучей, липкой тишиной. Словно кто-то выключил звук у телевизора. Я смотрю сквозь стеклянную стену веранды вниз.

Там, на желтом песке, маленькие фигурки людей образовали круг. Они больше не двигаются хаотично, как муравьи. Они замерли.

— Что там? — спрашиваю я.

— Сюжет, — отвечает Заяц, пялясь в никуда своим единственным стеклянным глазом. — Описывай.

Я послушно вывожу буквы. «Группа отдыхающих окружила…»

Кого?

Я щурюсь. Солнце бьет прямо в глаза, но я вижу.

В центре круга, неловко подогнув ноги, лежит пожилой мужчина. На нем светлые шорты и полинявшая рубашка.

Рядом валяются новые коричневые сандалии.

И один черный носок.

Сердце пропускает удар. Потом второй.

«Второй носок…» — старательно вывожу я слова. — «Где второй носок?»

Мужчина лежит лицом вверх. Его рот слегка приоткрыт, словно он хотел что-то сказать, но не успел. В правой руке зажат смятый листок бумаги.

Рецепт.

Я знаю этот рецепт. Я знаю эти сандалии. Я знаю эту штопку на пятке.

Рука с карандашом начинает дрожать.

— Это… — хриплю я.

— Пиши! — мысленно кричит Заяц. — Не отвлекайся!

— Это я! — кричу я, вскакивая. Стул с грохотом падает. — Там я! Пустите! Мне надо… мне надо в аптеку!

Разряд тока такой силы, что, кажется, вылетают зубы. Мир вспыхивает ослепительно белым, потом чернеет. Темнота. Абсолютная, густая, как чернила в баночке. Тишина.

— Вам плохо?

Голос доносится словно сквозь вату.

Я открываю глаза. Яркое солнце. Белые плетеные стулья. Зеленый зонт с надписью «Карлсберг». Я сижу за столиком. Голова гудит, словно с похмелья. Передо мной — чистый лист бумаги и огрызок карандаша. Высокая официантка с усталым лицом ставит на стол стакан воды.

— Пейте, — говорит она без выражения.

— Спасибо, — я жадно припадаю к холодному стеклу.

— С вас двести, — говорит она, убирая поднос под мышку и поджав губы-сердечком.

— Двести чего? — не понимаю я. Денег у меня нет. Кажется, я оставил кошелек в других брюках.

— Слов, — равнодушно бросает она, уходя. — Тема: «Утро».

— Но я… — я растерянно смотрю на карандаш. — Я не писатель. Я курьер.

На стол, шурша опилками, взбирается огромный Плюшевый Заяц. Его единственный стеклянный глаз смотрит на меня с насмешкой и странным узнаванием.

— Все мы тут курьеры, — раздается у меня в голове голос Зайца. — Доставляем смыслы. Пиши давай. Пока не началось.

— Что не началось?

— Пиши что знаешь. Например, кто ты?

Я взял новый листок из стопки возле Оливетти и задумался на мгновение. «Я…». Пытаюсь найти слова. Кому может быть интересна моя жизнь? Жизнь курьера-ниньдзи? Официантка проходит мимо, забирает пустой стакан. «Следующая тема — Осень», — бросает она, не оборачиваясь. Я торопливо беру новый лист из стопки. Карандаш послушно ложится в ладонь. И я, вздохнув с облегчением, принимаюсь писать.

Заяц смотрит на меня внимательно. Вздохнув, кладет второй носок на стол рядом с пустым листом бумаги и неклюже спрыгивает с балюстрады вниз. Туда, где на золотом песке, у самой кромки прибоя, собиралась веселая толпа утренних купальщиков, еще не знающих, что скоро кто-то рядом с ними потеряет треклятый носок.