Вечерний чай

Чайные пакетики кружились в бурых водоворотах кипятка. Тук-тук — ложечка о фарфор. Тук. Тук. Тук. Её любимые чашки из Греции — те самые, или другие, похожие? Синие узоры выцвели от времени. Или от бесконечных повторений сцены? В отражении в окне одна лишь чашка. Ракурс, наверное. Память услужливо прорисовывает детали, как реставратор обновляет фрески. Впрочем, и фреска рано или поздно осыпается. Так что, да.

“Представляешь, Ленка сегодня… Нет, не так. Ленка вчера позвонила и говорит — прямо как ты когда-то… А может, просто написала? Господи, вечно я начинаю издалека…” — она смотрела в окно. Дождь присыпал крыши осени слезами. На кухонном мраморе пажитника пучок. Когда-то свежий, из его огорода на подоконнике. Или кинза? В памяти всё путалось, как пряные травы в букете. Запах остался, а название истёрлось. Старая промокашка.

“Угу,” — его палец скользил по экрану телефона. — “Слушай, такая история на работе… Хотя нет, тебе же неинтересно. А помнишь, ты сама говорила — расскажи про свой день? Ну вот, представь: новый проект…” Слова спотыкались о невидимую преграду. Как тогда, год назад? Два? Цифры кружились, как опавшие листья.

“…и тогда я ей сказала — нельзя же так с людьми. Или промолчала? Знаешь, всегда потом придумываешь, что надо было ответить… Как там французы говорят, а? Память на лестничной площадке, кажется.”

“…полностью переписали систему. Нет, постой, сначала про команду. Или про архитектуру? Раньше я всегда знал, с чего начать рассказывать…”

Тук-тук — ложечка о край. Тук. Тук. На холодильнике магнит из Италии, с покосившейся Пизанской башней. Последний отпуск. Или предпоследний? Проклятый склероз. Не рановато ли, дружище?

“Мам опять звонила. Спрашивала отчего-то про тебя. Я сказала… Нет, не так. Я хотела сказать… А может, она и не звонила вовсе?”

“Дедлайн ясным пламенем горит. Как в тот раз, помнишь? Или это был другой проект? Всё сливается…”

“Может, на выходных… Нет, глупости. Какие выходные? Который раз я это предлагаю? Уже наверно ближе к лету, да?”

“Тесты не проходят. Или проходят? Знаешь, иногда кажется — мы так и не научились говорить о главном.”

В пустой вазе — искусственные пионы. Живые он перестал дарить три года назад. Или четыре? Давно. Память услужливо подставляла разные цифры, и все они — ложь. Но так даже лучше — никакой привязанности. Можно легко заменить и думать, что все по-старому.

Она встала. В остывшей чашке — нетронутый чай. С антресолей свалился, как бы сам, старый баул, тот самый. Сколько раз она представляла эту сцену?

“Я к маме. Или не к маме? Почему я всегда говорю — к маме?” Щёлк — застёжка сапога. На полке его бейсболка. Забытая или оставленная?

“Закажу пиццу. Как в старые времена? Нет, не так. Как обычно? Как всегда?” Дзынь — новое уведомление.

Дверь закрылась. Или осталась открытой? Еще одна загадка, не требующая ответа.

Пиццу привезли в девять. Соус на картонке — как след от помады. Телефон мигнул:

— Как ты?

— Нормально

— Может, встретимся уже? Поговорим?

— В другой раз

— Как всегда?

— Как всегда.

— Звони, если что, ладно?

— Хорошо, да.

На столе две чашки. Одинокий пакетик цветочного чая. В гулкой квартире. Она открыла глаза. На экране ноутбука мигал чат:

“Привет. Я тут подумал…”

“И я подумала…”

“Может…”

“Нет, наверное.”

“Ладно.”

“Ладно.”

Закрыла ноутбук. В квартире все ещё пахло краской. Едва уловимо. Или воспоминаниями о краске? Старые чашки из Греции так и не распакованы. Полгода уже. Или восемь месяцев? Или… лет пять. Вечная путаница времен и дат. У призраков дурной характер, но они хотя бы не исчезают просто так. И всегда приходят вовремя к чаю.