За маяк

Солнечный зайчик повесился. Но прежде долго-долго примерялся к прочерченной небрежно угольком на старых, выцветших обоях, веревке — вервие простое. Единым прочертанное штрихом. Казалось – вечность. Обречен. Все маялся, никак не мог решиться. Уж солнцу на покой давно пора, а он…

Вздыхая, подергал, пробуя. Крепка. Зар-раза! В самый раз. Гвоздок, висела на котором раньше репродукция дрянная «Последний день Помпеи», кажется, и от которого сейчас сбегала вниз та самая веревка, врос в стену намертво. Оплыл восковой свечой, скрючился, как обглоданный ветрами и волнами, нависший над морем утес усталый.

Выкатившись из глаза, крупная слеза скользила, путаясь в щетине дурно выбритых расщелин. Не удержавшись на треке, вылетела со скулы. Прислушавшись, он краем уха уловил, как из колодца, буханье гулкое и следом — сонный, едва слышный шелест далёкого бриза, уныло шевелящего ленивую зелень волны.

Осколком ржавым гнилого зуба торчит в десне-утёсе полуразрушенный маяк.

Смотритель, входную дверь не заперев, не загасив очаг, ушел на плоскодонке в море, с собою прихватив помятую жестянку-фляжку с остатками дрянного рома, оставив на столе подсунутую под бутылку из-под масла записку: извини… Да старый, не забыв, по само горлышко заправленный, копченый до смерти, фонарь прихватил. В кармане серников сырых помятый коробок. Дней семь спустя на берег вынесло весла обломок. И пожёванный фонарь. Пустой, с разбитым закопчённым стеклом и от души намятыми, до блеска песком надраенными боками.

На этот раз все удалось.

Краб подкатился к ним бочком, но, обнаружив, что поживиться нечем, разочарованно ушёл к обглоданному остову кита, лежавшему вечность целую на пляже у самого подножия утёса. По пути краб деловито прикидывал: осталось ещё чего в месте, кормившем уже несколько поколений крабов, или отправляться на поиск новой добычи? Прямо с утра или немножко позже. И хотя он точно знал, что остались лишь голые, отполированные ветром и временем кости, ему было страшно, да и вечер на носу – куда спешить? Наш кит – самый лучший в мире кит! При нём наша жизнь становится лучше и лучше! Виват кормильцу нашему! Вива…тсссс уууу шууууу.

Из моря, перед маяком, торчат скрюченные застарелым радикулитом пальцы-кекуры. Волны, просачиваясь сквозь них, недовольно пенились и ворчали на языке, похоже, непонятном никому. Шугали бродячих чаек ленивых, гоняли приблудный мусор по кругу. Развлекались. Как могли. Прятавшемуся под водой Великану на мнение волн было, в общем-то, наплевать: его увлекала возможность проходящий корабль сцапать и, раскрошив в труху, просеивать её меж пальцев, играя обломками или что там останется ещё.

Солнце, почесавшись об утёс спиной, залипло, любуясь своим отражением в осколках разбитого зеркала маяка. Решив, что спешить ему некуда, плюхнулось на самый край, привалившись спиной к развалинам маяка. Скинув сандалии, принялось болтать босыми ногами в набегавших волнах, взбивая пену не хуже, чем Великан. Зазевавшийся солнечный зайчик, не удержавшись в пышной шевелюре Солнца, шлёпнулся на самый большой осколок и понёсся вдоль луча, повизгивая от восторга, крутясь, вертясь, кувыркаясь и прихлопывая. А когда получалось, то и притопывая. Пока со всего маху не расплющился о стену, шлёп!

Стена кирпичная, крепкая ещё, а Зайчик, став вдруг плоским, зашкворчал глазуньей на чугунной сковороде. Его это не смутило. Затих. Повисел на гвоздике кленовым листом, трепетавшим от лёгкого морского бриза. Спрыгнул и, зацепившись за верёвку, ловко вниз пополз, негромко бормоча: «Я лист на ветру, смотрите, как я парю». Огибая грязное пятно Долины Безмятежности (тут раньше висела мишень для дартс. Ну, не для дартс, конечно, так – цыганская игла с вдетой жизни суровой ниткой. Да и мишенью была старая картонка с нарисованными от руки кривыми кругами. Картонка, разодранная пополам, улетела в печку. Искры, высыпавшись из глаз, прожгли старый палас, привезённый из города на лето, а излупленный вдребезги кусок обоев был собственноручно закрашен тёмной краской — копией Моря Спокойствия из лунного атласа), трещину в стене, проступившую сквозь обветшавшие обои, рисунок человечка-ручки-ножки-огуречка (приостановившись — щёлк по носу, чтобы не задавался), пока не добрался до петли, приговаривая: «Я лист на ветру, смотрите, как я парю. Я лист на ветру…»

— Не надоело? — спросил Смотритель Маяка, лежавший на дне рядом с Великаном, и, пожав тем, что раньше было плечами, попытался схватить за хвост камбалу. Камбала недоуменно скосила глаз на него. Подумав немного, второй. И, шлёпнув легко хвостом по морде того, что было когда-то лицом Смотрителя, отправилась дальше по своим делам. У неё, чай, выходной.

— Да разве такое может надоесть? — удивился Великан. — Смотри — кораблик. Сейчас повеселимся!

— Как же, — сказал Смотритель, смахивая, чтобы не пропустить веселье, песок с глазниц, — так они к нам и приблизились.

— Ты тут, маяк зажигать некому, — отмахнулся Великан. — Самое веселье! Погоди, а ты… Ты разве не для этого пришёл? Я был уверен…

— Не знаю, — пробормотал Смотритель, — я думал, думал… что…

— Есть! — взревел Великан. — Попался!

И жамкать принялся несчастного кораблика борта, со стоном разваливавшиеся под его натиском.

— Мила была она людям и красива душой, — пробормотал Смотритель, глядя на плавно погружавшуюся женщину в кринолине, с карманами, полными надежд и мечтаний светлых. Со школьным портфелем в охапке. Она медленно рыскала сухим листом по сторонам, не в силах выбрать подходящее место, но, отчаявшись — будь что будет! — опустилась на дно неподалёку от Смотрителя. Портфель, вылетев из рук её, шлёпнулся между ними, возмутив ил и давешнюю камбалу. — Я помню её совсем другой…

Слеза покатилась вслед первой. Я ждал шторма, но раздался лишь лёгкий шум да капели звук, танцующей на осколках красной чашки. Не склеить, а когда-то была совсем новенькая, блестящая. Подарок шальной одноклассницы, в которую я не был даже влюблён. Мы ходили по улице, взявшись за руки, как в детском саду на прогулке, чтобы не потеряться. Я, кажется, думал: что, вот это и есть та самая, мать её, сука-любовь? Кажется…

Капель безбашенной гопотой срывалась с крыши беседки сквозь прохудившийся настил, барабанила по клеёнке ветхой на столе, звенела дребезжащим ксилофоном по осколкам чашки, гулко бухая контрабасом по обложке забытой на столе, разбухшей от солнца и слёз, старой книжки. Скучной наверняка, ведь она без картинок даже.

Книжка, вылетев из портфеля, лежала рядом со Смотрителем. Протяни руку — и она твоя. «Интересно, что за книга?» — думал Смотритель, пытаясь вспомнить, что читала им она на тех занятиях. Но как ни старался, не мог. Что-то не по программе, но именно что?

— Я возьму? — спросил Великан.

— Что? А, да, конечно, — поспешно согласился Смотритель, глядя с неожиданно взявшейся из ниоткуда тоской, как вихрь водоворота увлекает женщину, портфель, содержимое которого хороводится вокруг них, всё дальше и дальше от Смотрителя. Только книжка, зацепившись за что-то невидимое, осталась рядом с ним. — Нет. «Не помню», — пробормотал, скривившись душой.

— Какая досада.

— Что? — удивился Великан.

— Книжка, — вздохнул Смотритель, — книжка всего лишь. Кажется, я её любил.

— О, как же я её пропустил? — Великан подхватил книжку и, раздербанив по страницам, повлёк туда, где уже мелькал хоровод разноцветных пятен остатков кораблекрушения праздника. Солнечный Зайчик примерил петлю — годится. Подходящих размеров. — Не, ну чего уж там, — пробормотал он в последний раз, — я листок…» И, оттолкнув скрипучую табуретку, повис, глядя опустевшими глазами на пляшущие огоньки за приоткрытой дверцей трёхколенной печи с вмазанным котлом. С левой ноги с лёгким шелестом соскользнул на давно некрашеный пол тапок со стоптанным задником.

Солнце поморщилось, но, взглянув на новенькие швейцарские карманные часы, вздохнуло: — У-у, что-то я тут засиделось, однако».

Встало. Ушло равнодушно, оставив за спиной опустевший маяк.

Пристроив последнюю пустую склянку в переполненное ведро для мусора, принялся я равнодушно мыть посуду, поселившуюся в раковине сто лет назад. На подоконнике скуксился большой огарок декоративной свечи, сделанной тобой собственноручно. — Зажжёшь, чтобы я видела, что ты дома, — сказала. За окном беспрестанно нудит дождь. Уже целую, кажется, жизнь. Что там за книжка? Отсюда, как ни старайся, не видно. Хотя… Я, кажется, знаю. Последняя чашка. Её любимая. Тщательно протёр. Полюбовался рисунком — красивая. Хватил её со всего маху о пол. Осколков брызги во все стороны, прячась в панике от моего глупого гнева. Переведя после яростного крика дыхание, исчиркал весь коробок мёртвых от времени спичек, но так ни одну и не зажёг.

Набрав полную грудь воздуха, взял огарок свечи и, дверь распахнув, с головой в дождь сиганул. В вечность.

Шлёпая звонко босыми ногами по лужам, протоптанной дорожкой к беседке, едва видной из-за дождя, побрёл. Нащупав в кармане бумажный комок так и не открытого письма, зашвырнул, не глядя, в ручей, текущий вдоль дороги, прямиком к морю. Там, где маяк.

Не дойдя два шага до беседки с проломленной крышей, решительно с дороги свернул. Выбравшись на неё, судорожно выдохнул — теперь уже, кажется, можно. Отдышавшись и прогнав красные круги с глаз долой, решительно зашагал по дороге прочь, вслед за ручьём. Прихрамывая и оставляя на пути едва заметные отметины пораненных осколками чашки ног. Разгоняя нехотя отступающий дождь так и не зажжённым огарком свечи.

Из-под мокрого куста у дороги вылез беспризорный пёс. И, оглянувшись на весело пылающий дом, бодро затрусил вслед, стараясь не…