Зинка

— Зинка! А Зинк!

Молчанье в ответ. Шуршание фантиков. Скрип тумбочки и сдавленный смешок из-за кровати.

— Да где же тебя носит-то?

Всё то же молчанье. Скорбно в воздухе завис вопрос. Тетушка о фартук руки утерла. Выволочила из передника огромный носовой платок. Трубно выбивает крючковатый нос.

— Вот же зараза! Появишься — вынеси мусор. И, кстати, не перепутай комнату с мусорным баком. Хотя это сложно очень. Вон как все загажено. Так что можно ноги переломать, пробираясь к окошку. Да где же носит чертову…

— Ну, тут я, — ворчит Зинка, выползая из-за кровати, с куском недоеденной пиццы в одной руке и надкусанной конфетой в другой, лицо перемазано шоколадом, — чего орать-то?

— Вынеси. Мусор.

Такой, однажды, был голос у главного самого. Прямо перед лишением званий ангела и вечной ссылкой. Без портков и права, разумеется, на переписку. Куда-то, на очень уж дальний восток или и того дальше. Короче — не близко.

— Слыхала уже, — Зинка бормочет под нос неразборчиво. Вздыхает. До тетушки доносится душное: «мать…»

Тетушка:

— Сно-ова?

— Опять. Карбонара, твою же ты… Эх…

Швыряет, продолжая угрюмо бурчать, на кровать надкусанный ломоть пиццы. Конфету в рот запихала. Стоит перед тётушкой — руки в брюки. Один носок с дыркой на пятке, второй на торшере. Прям под футболкой, прикрывшей в плафоне дыру. Невинный бросок туфли в комара-зануду. Комар что, посмеялся и вылетел вон — один чёрт поживиться нечем, а торшер… Всё равно эту футболку она уже не любит. Ну, почти. Да и надпись дурацкая: «All You Need Is Love». Явно по укурке кто-то сказал, не иначе. Love-хренов, вот же придурки. Картина пыльная «Катти Сарк». Под ней стопка потрёпанных книжек на полке. Одна на полу. Обложка пожамканая с выцветшей картинкой. Ведьма на метле и в профиль — вылитая Зинка. Может, стоит ещё раз прочесть?

— Где мусор-то?

Смотрит честно, не подкопаться. Паузу держит, чисто Сара Бернар. Тетушка багровеет. Не иначе как от счастья, хотя и приученная вроде к таким делам, что твоя кошка к лотку. Не найдя что сказать, вручает Зинке, одолженную у дворника Котлеткина, метлу и синее пластмассовое ведро без ручки. Обводит скорбно комнату рукой.

Зинка с интересом изучает метлу. Проводит пальцем по ней с любопытством:

— А как она включается-то?

Оглядывается. Тетушки уж и след простыл.

Пора! Вскочила на метлу, пришпорила. На голову ведро нахлобучив, понеслась по комнате, сшибая все на пути. Последним пал к ее ногам рыцарь печального образа — торшер. Выбросив флаг: Принцесса! Я весь, весь вот он я! Вот он… я.

Запыхавшаяся Зинка, нацепив завоеванный штандарт на метлу, взгромоздилась на подоконник: малёха передохнуть. Оглядеться, опять же: вдруг есть кто-нибудь?

На скамейке в скверике напротив — незнакомый парень в потрёпанном пальто, с сигаретой в зубах. Не то принц, не то бродяга. Уставился на Зинку, прищурившись, будто разгадывает ребус. «Чёрт! — мелькнуло у Зинки. — А это ещё кто?»

И сделав задумчивый вид, принялась изучать проплывающие над головой облака, принимая невзначай позы разные. Но так, чтобы из виду незнакомца не упустить. Когда она опробовала и забраковала композицию: «Надломлен лепесток лотоса. Преддверье грозы. Осень», обнаружила — принц, паршивец этакий, взял, собака, да и исчез! Оставив смятую пачку не то «Примы», не то «Опала». А взамен него сосед-жиртрест развалился, как у себя дома. Из квартиры сверху. И, открыв рот, пялится на её обводы — зависть тайную чайного клипера. Поправив такелаж небрежно и показав разочарованно фак, почти не перепутав палец, Зинка соскочила с подоконника. И плюхнулась задом на остатки пиццы.

— Ну, вот же…

Вытерев пятно соуса футболкой с «Лав», зашвырнула её в угол. К стоптанному кеду «пять звезд» и бумажному самолётику, поставленному на вечную стоянку носом к носу с ним. На левом крыле синим фломастером: «Зинка». На правом — густо красным замазано. Самолётик старый. С прошлого воскресенья, пожалуй.

Зинка скатилась с кровати и расправила крылья самолётика. «А интересно, что тут было написано? — посмотрела листок на просвет, но не разобрала. — Наверняка, “резинка”. Вздохнула. Или “корзинка”, что вовсе не лучше». И запустила самолётик в распахнутое окно.

В путь! Прихватив метлу, привязала к ней на длинном шнурке приблудный кед-сироту. Нацепив на метлу футболку с остатками соуса, хмыкнула. Без штандарта нынче и правда, никак. Оглянувшись на запертую дверь, вскочила на метлу и, перемахнув подоконник, отправилась за самолетиком следом. Зависла на минуту у скамейки, огляделась по сторонам. Не видит ли кто. Вздохнула критически.

— Что пялишься, — Зинка мрачно смотрит на жиртреста, — пробоину проковыриваешь в борту? Потопить хочешь?

— Да я, это… — заерзал Жиртрест, привставая, — красивая ты! — вдруг выпалил он и покраснел до ушей.

Красивая, ага. В руках метла, на плече футболка с соусом.

— Я это… помочь хотел. С мусором там…

— Красивая? — переспросила Зинка. И почесав с сомнением в затылке, бросила вдруг. — А-а-а, ладно. Пойдем. Знаменосцем будешь. Пансо звать буду. — обронила не глядя. И двинулась со двора, вручив Жиртресту метлу.

— А куда мы идем? — спросил Пансо в спину упрямую Зинки.

— Я иду вперед, а куда ты — не знаю, — ответила Зинка.

— Ну, тогда я за тобой.

— Мусор! — раздалось сзади, — ты так и не вынесла мусор! Да что с тобою не так?

Шагать с Пансо надоело быстро. Зинка вскочила на метлу и рванула к старой ратуше — там хоть колокола позвонят.

Самолётик, валявшийся просто так на дорожке, заплёванной шелухой-разговорами, был поднят и на скорую руку в шляпку с козырьком перепакован. Над козырьком надпись гордая: «Зинка», и красное месиво аккурат на затылке. Зинка, пристроив шляпку в копне волос на макушке, гордо вскинула конопатый нос:

— Есть, гражданинка начальница-сан! Как только вернусь из похода — так сразу. А ты, что уставился? Давай шагай прямо!

И они дружно двинулись прямо в сторону ратуши. Тропинка — серая щетина травы пучками лезет сквозь прорехи в асфальте. Пансо спотыкался на каждом шагу, Зинка брела равнодушно, мечтая о чем-то странном.

— Пансо, — прерывает молчание Зинка и, смахнув ладонью остатки молчания с уст, спрашивает, — зачем?

— У моей тети был котенок, — охотно поддержал разговор Пансо, — так она в нем души не чаяла. Пока не пришло время менять ему песок. Или это был не тогда? Ах да, вспомнил! Точно! Его заклевал маленький красный петушок. На палочке. Да. Я его похоронил во дворе. В песочнице.

— Его собственной? С какашками? Или это был петушок?

— После этого — да.

— Прекрасная смерть. Нет, я серьезно. А вот и наш трамвай.

— Нас не пустят с метлой.

— А я на ней полечу. А ты на трамвае, встретимся после.

— Едва ли я…

Зинка, вскочив на метлу, облетела трамвай и, махнув рукой, прилипшему носом к стеклу Пансо, рванула вперед. Как и обещала.

Трамвай, лязгнув копытами тормозных колодок и, вышибив искр сноп, двинулся шаманом диким, раскачиваясь и подвывая, по своему пути, в Валгаллу по имени «Зинка. Дальше трамвай не идет»

Взвизгнув, Зинка направила метлу в сторону старой городской ратуши, одиноко стоявшей в самом центре города. Облетев ее по кругу, Зинка спешилась и, прислонив метлу к стене, сняла с метлы кед и, держа его за шнурок, вошла в распахнутые двери. Взлетев на одном дыхании на самый верх к часам, застыла, голову задрав. Стайка бубенцов и колокольчиков теснились там. Посредине предводитель — колокол, бьющий наотмашь по роже каждого часа забредшего сдуру к часам на поклон.

— Ух ты! — Зинка шандарахнула кедом по бубенцам и замерла, слушая жалобы маленьких, переливчато льющихся прямо да в уши любого слушающего. Затихли обиженно. Размах.

— Стой, не надо, — рука невесомо легла на плечо. Зинка стряхнула ее. Не лапай, козел! Обернулась — фурия! Рука отведена для… А это тот самый, что со скамейки. В пальто том же, сигарета наполовину скуренная. Дрянь.

— Часы переводить? — лениво тянет он. — А жить-то когда начнешь, метла ты наша?

— Сволочь, — шипит Зинка.

— Принц, насколько я помню, — затягивается, выпускает дым в сторону колоколов. — Ты тут зависаешь, а внизу мусор ждет. И тетушка.

Зинка фыркнула и подошла к окошку-бойнице. Осторожно, чтобы не перемазаться в голубином помете, выглянула. Вздохнула.

— Дерьмо. Кругом одно дерьмо. До горизонта. Эй, ты куда?

Принц, пожав плечами, улыбнулся и, вскочив легко на парапет:

— Уж дальше сама, — сказал, подмигнув. — Думаю, справишься.

И растворился в воздухе. Исчез.

Снизу донесся грохот. Кто-то, кряхтя и ругаясь вполголоса, пер по лестнице, цепляясь мечом за стены и поручни. Проклиная судьбу и дебилов соседей, оставивших велик под дверью. На загаженную голубями площадку, едва не снеся офигевшую Зинку, ввалился Пансо. Пыхтя паровозом на всех парах, и размахивая мечом картонным, заорал что было сил, ну, то есть, едва слышно просипел:

— Хде… Кто… посме…

И рухнул к Зинкиным ногам уже без всяких сил. Зинка ведь ещё не успела придумать, что ответить принцу.

«Хм, — стряхнула Зинка паутину с головы. — Добрался-таки» — Ладно, с этих пор будешь Ромео… А ну-ка, погодь? Чего так долго?

— Трамвай… В парк… Пришлось спрыгнуть на ходу. Сломал ногу в трех местах и рельсы повредил походу. Пока зажило. Вот, гляди.

Задрав штанину, Пансо показал изгвазданный временем гипс, разрисованный беспечными ромашками и шутками: «Люська + Вась = дружба до гроба, дураки оба»

— Люська? — спросила Зинка, не веря глазам.

— Ну, да, — обрадовался Пансо, — она просто чудо! Каждый день рядом была, вот и…

— А…. — Зинка уселась вновь на окно, — вон что оно… Так значит Ромео ты и правда Роме-о-о, просто… А что же ты делаешь здесь?

— Я? — Ромео поправил штанину, — ну, ведь я же тебе обещал. Вот и метла — я принёс её снизу, ты, видно, забыла. И да, а что у тебя делает мой кед? Я уже обыскался, вот же умора, только сейчас я понял, что это мой! Вот.

Он, взяв кед, надел на левую ногу. Потопал.

— Как раз! Спасибо, ну и… мне уже надо идти, а?

— Вали, давай, — буркнула Зинка не глядя. Сняла с головы шапочку и, снова сложив самолетик, запустила его. — Лети давай, зараза!

Самолётик, накренившись в сторону крыла с надписью «Зинка», сделал круг и, влетев обратно в окно, упрямо уселся на старое место. Благо оно уже было пусто. Зинка сплюнула: «Ну и летай себе, придурок»

Схватив метлу, соскочила с подоконника и плюхнулась на кровать. Дверь скрипнула — тетушка.

Тетушка присела на краешек кровати и погладила плечико Зинкино,

— Зинк, а Зин? Не грусти, все образуется.

— Да, а что они! — крикнула Зинка в подушку. — Козлы!

Тётушкин взгляд кружит по комнате. Сваленный торшер с дырой в абажуре, старый носок и одинокая туфля. В углу самолётик прилип к любви. Тетушка подняла его и, расправив, прочла: «Зинк, а давай дружить? Я буду тебя сегодня вечером ждать»

— Неразборчивая подпись, однако. Замазано. Видать, трусоват.

Зинка зыркнула, но даже пальцем не пошевелила.

Торшер валяется у стены. Носок с дырой на пятке выглядывает из-под кровати. В углу футболка «Love» прильнула к кеду. Книга, раскрытая посередине. Всё как обычно.

— Начни-ка с уборки, Зинуль, с чего-то же нужно начать.

Зинка зыркнула одним глазом, но только сильнее вжалась в подушку. И отвернулась к стенке. Опять.