Слушай сюда.

Я сейчас допиваю свой остывший кофе, в коробке у двери уже лежат мои кружка, степлер и фотография жены, а через час я сдам пропуск и больше никогда не переступлю порог этой редакции. Тридцать лет я читал графоманию, выискивая жемчуг в навозе. Обычно я бы отправил тебе стандартную отписку №4: «Спасибо, интересно, но не вписывается в формат». Или №7: «Требует доработки».

Но сегодня мне плевать на формат. И на вежливость тоже. Поэтому скажу как есть.

Твой «Махаон» меня взбесил. С первых строк. Опять руины, опять пепел, опять одинокий солдат с дырой в груди. Господи, сколько я их видел? Тысячи. А уж символ бабочки на войне — это такое клише, что у меня зубы сводит. Душа, хрупкость, красота среди смерти… Это пошлость, парень. Это уровень школьного сочинения.

Я читал и уже занес палец над кнопкой «Delete», когда дошел до момента с «безумными глазищами древнего божества». Хотел крикнуть в монитор: «Полегче с метафорами!». Слишком красиво, слишком вычурно для грязи и крови.

Но я не удалил. Знаешь почему?

Потому что ты меня поймал.

Ты поймал меня на сцене в детстве. Там, где пацан не отпускает бабочку, а сжимает кулак. «Выбор, Корч. Выбор». Вот здесь рассказ перестал быть картонной декорацией. Здесь появилась настоящая, злая правда. Ты показал не просто жертву войны, а того, кто сам отказался от души ради силы. Это сильно. Это заставило меня читать дальше не по диагонали.

А потом ты добил меня финалом. Не этой мистикой с вылетающими душами — это, честно говоря, мелодрама, хоть и красивая. Ты добил меня пацанами. Лемом и Крисом.

Вот где настоящая литература. Не в «лунах-глазах», а в том, как пацан примеряет ботинки мертвеца и радуется: «Таким сносу не будет». В том, как они уходят, не заметив, что растоптали остатки той самой бабочки. Круг замкнулся. Новое мясо для войны уже обуто в ботинки старого. Это страшно. И это чертовски хорошо написано.

Вердикт старого ворчуна:

У тебя есть проблемы с чувством меры. Твои наемники говорят как персонажи боевиков категории «Б» («Мясник», «Костыль» — серьезно?). Твои описания иногда тонут в сиропе прилагательных.

Но у тебя есть то, чему нельзя научить на курсах писательского мастерства. У тебя есть нерв. Ты умеешь сделать больно читателю.

Я оставляю твой рассказ на столе с запиской «В печать». Пусть мой преемник, молодой сноб с дипломом филфака, подавится своим кофе, когда это прочитает. Ему полезно. А читателю — тем более.

Не зазнавайся. И режь прилагательные, черт бы их побрал.

Прощай.

(Подпись неразборчива)