Мотя. Испытательный срок

Удар был подлым и внезапным. Мотя зашипел сквозь зубы, хватаясь за ушибленное колено, и запрыгал на одной ноге в темноте, рискуя разбудить весь дом. В тесной комнате, пропахшей канифолью и пылью, каждый шаг был как поход по минному полю. Старый книжный шкаф, который он сам же вчера, пыхтя и чертыхаясь, сдвинул на пару сантиметров, стоял незыблемо, как скала. Мотя всего-то хотел освободить место для полки под радиодетали, а в итоге нарвался на засаду.

Сверху, с верхней полки шкафа, на него что-то свалилось. Мотя чудом поймал тяжелый предмет у самого пола, едва не клюнув носом. Глаза слезились от боли. Он прижал находку к груди, чувствуя шершавую ткань обложки, и на ощупь пробрался к кровати.

Ночник с мультяшной совой на желтом абажуре, поворчав, выдавил из себя скудную пайку света. Мотя потер колено и осмотрел трофей. Книга. Серая матерчатая обложка с пятном от утюга. Следы чьих-то зубов на уголке — привет от Альмы из ее щенячьего детства. От страниц пахло старой бумагой и чем-то сладковатым, вроде ванили.

Двести восемьдесят восемь страниц. Четырнадцать иллюстраций. Мотя начал с картинок. Потом вернулся к началу и провалился в текст. К утру, когда за окном посерело, а в комнате стало зябко, он уже твердо знал, что будет художником.

Книжка была зачитана до дыр. Все иллюстрации Мотя тщательно скопировал в новенький альбом — единственный подарок на день рождения, который не был сломан или потерян. Резина-молочка ушла на рогатки, набор для сборки самолета растерялся по деталям, а вот альбом уцелел.

Мотя рисовал одержимо. У него сводило пальцы, грифель крошился, оставляя черную грязь под ногтями, которую не брало даже хозяйственное мыло. Он забывал поесть, и мать молча ставила тарелку с остывшим супом на край стола, заваленного эскизами. Льва в зоопарке, равнодушно взиравшего на него сквозь прутья, он рисовал столько раз, что тот начал сниться ему по ночам. Моте удавалось почти все. Кроме одной детали: взгляда. Однажды он проснулся от того, что лев во сне сказал ему с неожиданным сочувствием: «Эх, Мотя. Не быть тебе художником. Ты даже гриву толком нарисовать не можешь. Она у тебя деревянная». И, зевнув, отвернулся, хлестнув хвостом по прутьям клетки.

Мотя не обиделся. Он стащил у отца, завзятого филателиста, большую лупу и изучил каждый штрих в книжных иллюстрациях. Он пытался понять, как черные линии на белой бумаге превращаются в живую плоть. Почему у настоящих художников вода получается мокрой, даже если нарисована простым карандашом, а у него она остается сухой и шершавой?

Он рисовал с натуры, изводя альбом за альбомом. Изображения плясали, заваливаясь то в одну, то в другую сторону, как городской сумасшедший Гуня. Перспектива ломалась, тени падали невпопад. Но Мотя был упрям.

На следующий день рождения ему подарили кукольный театр. В коробке было с десяток перчаточных кукол и набор картонок-декораций. Мотя, надев куклу на руку, неожиданно ощутил себя Карабасом Барабасом. Куклы сидели как влитые.

Старый его спутник Чингачгук — друг, с которым Мотя не расставался с тех пор, как впервые открыл для себя Фенимора Купера, — сидел на подоконнике, дымил трубкой и одобрительно кивал. Мотя разыгрывал для него сценку за сценкой, бормоча за разных персонажей, и чувствовал странный, холодный восторг под ложечкой.

Последний альбом, заполненный наполовину, был погребен в нижнем ящике стола, под пачкой журналов «Радиолюбитель» и перегоревшим паяльником. Мотя записался в кукольный кружок в новом Доме Культуры.

Там, в соседнем помещении, он увидел мольберты. Огромные, деревянные, пахнущие лесом и краской. В воздухе висела золотая пыль, подсвеченная лучами закатного солнца. На одном из мольбертов был пришпилен чистый лист. Мотя, воровато оглядевшись, схватил уголь. Он был теплым и легким.

— Гхм, — раздалось за спиной.

Мотя дернулся, роняя уголь. Он со стуком упал на паркет.

— Не надо, — пробурчал тощий человек в синем берете. От него пахло дешёвым табаком и скипидаром. — Вот тут ты завалил линию. А тень? Посмотри. Откуда свет падает?

Художник, Николай Иванович, никогда не повышал голос. Он просто брал карандаш и добавлял в рисунок штрих. И рисунок оживал. Мотя ходил в студию три года. Трофим, главный городской художник, иногда заглядывал к ним. От него всегда пахло водкой и дешевой колбасой с чесноком. Он бродил между мольбертами, заложив руки за спину, и его ботинки скрипели.

— А не так уж и плохо, — сказал он однажды, остановившись за спиной Моти. — Может, и выйдет толк. А, шкет?

Чингачгук, сидевший в углу на полу, выпустил струйку дыма и укоризненно покачал головой: не верь.

В училище Мотю не взяли. Сказали — документы не в порядке. Директор с бегающими глазами, мельком глянув на Мотину фамилию в заявлении, обещал взять на следующий год. «Непременно!» — говорил он, но смотрел при этом куда-то в сторону, теребя пуговицу на пиджаке. Мотя так и не смог разобрать цвет его глаз.

После провала Мотя решил идти работать. Мест для художника в Дубовске было два. Дом Культуры был занят вечным Трофимом. Оставался Дом Быта. Цех ритуальных услуг.

В цеху было холодно даже летом. Пахло сыростью и каменной крошкой, которая скрипела на зубах.

— Вот, — сказал Мотя начальнику цеха. — Я работу ищу.

— А что умеешь? — рассеянно спросил тот, промакивая платком единственный глаз. Второй был скрыт пиратской повязкой.

— Рисовать, — Мотя старался не смотреть на повязку. — Я художник.

— О! — оживился Начальник. — Художник нам позарез нужен. А водку пьешь?

— Я… не очень.

— А, — погрустнел Начальник. — Это плохо. Художник должен пить. Иначе какой он художник? А диплом?

— Нет. Диплома нет.

— Тогда приходи через полгода. Может, место освободится.

В этот момент дверь распахнулась, впуская в кабинет запах мокрой шерсти и свежего перегара. Вошел квадратный человек с пачкой бумаг. Лицо у него было багровым, нос — огромным, а шевелюра — рыжей и всклоченной.

— Валера! — заорал он гулким, как из бочки, голосом. — Где художник? У меня наряды горят. Я один не вывезу.

— Витя, — вздохнул Начальник Валера. — Где я тебе его возьму? Училище не шлет. Нетути.

— Я, вообще-то, художник, — подал голос Мотя, неожиданно для самого себя.

Витя и Валера уставились на него.

— Ты кто? — спросил Витя.

— Художник. Только без диплома.

— Берем! — рявкнул Витя.

— Мы с улицы не берем, — возразил Валера. — У нас материальная ответственность. Гранит, мрамор.

— А ты возьми. С испытательным сроком.

Валера посмотрел на Мотю своим единственным глазом. Взгляд был тяжелым, как могильная плита.

— Три месяца, — сказал он. — Испытательный срок. Не оправдаешь — убью. Место на кладбище есть. В штате не будешь. Зарплата — сдельная. Понял?

Мотя понял: не шутит.

Первый заказ Моте дали через неделю. Витя, кряхтя и отдуваясь, положил перед ним на стол фотографию.

— Вот. Петрович. Хороший был мужик. - стараясь дышать в сторону, - Завгар на Химзаводе. Сделай красиво.

На фото был лысоватый, усталый человек с мешками под глазами и кривой ухмылкой. Мотя взял карандаш. Он старался. Он вспомнил все уроки Николая Ивановича. Он ловил свет, он строил перспективу. Он хотел передать характер. Усталость, иронию, прожитую жизнь.

Через два дня он показал эскиз Вите.

Витя долго смотрел на рисунок, шевеля губами. Потом сплюнул на пол.

— Это что?

— Петрович, — неуверенно сказал Мотя. — Похож ведь?

— Похож, — согласился Витя. — Как живой. Только он, Мотя, помер. Родственникам не нужен живой Петрович с его запоями и язвой. Им нужен Памятник. Понимаешь? Солидный человек. Чтобы не стыдно было. А ты мне тут… Рембрандта развел.

Витя взял карандаш и жирно перечеркнул рисунок крест-накрест. Грифель с хрустом сломался.

— Переделывай. Убери мешки. Глаза сделай… построже. И пиджак поправь. Чтобы как новый был.

Мотя переделывал три раза. С каждым разом Петрович на бумаге становился все более гладким, правильным и… мертвым. Исчезла кривая ухмылка, разгладились морщины. Взгляд стал пустым и значительным.

— Во! — сказал Витя, глядя на третий вариант. — Другое дело. Теперь — в камень.

Мотя взял в руки скарпель. Гранит сопротивлялся. Он был твердым и холодным. Но Мотя бил и бил, высекая из камня того, правильного, мертвого Петровича. Пыль забивалась в нос, оседала на ресницах, делая мир серым.

Когда он закончил, Витя хлопнул его по плечу.

— Молодец. Наш человек.

Мотя вышел на улицу. Руки дрожали от напряжения. Он посмотрел на свои ладони. Они были серыми от каменной пыли, въевшейся в кожу навсегда.

Мотя ездил в Город поступать еще дважды. И каждый раз возвращался ни с чем. То рисунок не тот, то композиция, то «мест нет». Но теперь это его почти не трогало. Он знал цену своему «искусству».

В последний раз он купил билет в один конец, но добрался только до реки. Вышел на старом месте, где они с Чингачгуком жгли костры в детстве. Развел огонь. Достал чекушку водки. Сложил из билета самолетик и бросил в пламя. Следом полетела папка с документами. Справки, характеристики, выписки.

Он пил теплую водку из горлышка и смотрел, как корчится в огне бумага. Последней в папке лежала работа, которую он считал лучшей. Женский портрет. Набросок скорее. Хохочущее лицо, обрамленное развевающимися, как змеи, космами. Ведьма. Он рисовал её по памяти, пытаясь поймать тот самый взгляд, от которого в детстве стыла кровь. Живая. Настоящая.

Мотя поколебался секунду, глядя на рисунок.

— Живые нам нынче без надобности, — пробормотал он, злясь не понятно на кого. — Умри.

И швырнул рисунок в огонь.

Пламя жадно лизнуло бумагу, ведьма подмигнула ему напоследок черным угольным глазом и рассыпалась серым пеплом.

Пыль. Серая пыль и больше ничего. Он пошерудил костер валявшейся рядом веткой. Ничего не осталось. Пустые хлопоты. Мотя пошевелил плечами, пытаясь понять, стало ли ему легче? С первого раза не понял. Повторять уже не решился.

Мотя встал. Пошатываясь, расстегнул штаны и залил костер, стараясь попадать чахлой струйкой на последние тлеющие угольки. Шипение пара смешалось с шумом ветра в камышах.

Из темноты, из-за кустов, вышел Лев. Тот самый, из детского сна. Он подошел к кострищу, понюхал пепел и поднял на Мотю тяжелый взгляд желтых глаз.

— Ну вот, — сказал Лев. — Теперь грива каменная. Добился своего. Молодец! И, развернувшись, растворился в ночи.

Мотя застегнул штаны. Испытательный срок закончился. «Утром на работу», — пробормотал он, стараясь перекричать шум в ушах. Поднял почти пустую бутылку и сделал глоток. Вытащил из кармана несколько автобусных билетиков, запихал их в бутылку и зашвырнул в замолчавшую отчего-то реку. Завтра он купит проездной.