Эл. Обратный рейс

Полторы дюжины нью-йоркских мафиози в костюмах, каждый стоимостью больше подержанного «Мерседеса» Эла, заняли в буфете гостиницы оба стола у окна и устроили такой гвалт, что Эл тут завтракать не стал. Пройдя лобби, Эл кивнул приветливо склонившему голову портье, который, отвернувшись к девушке на ресепшене, бросил: «Вызови техников, Мари, противопожарка опять барахлит» — и вышел на шумную даже в это время суток Рене-Левек. Пройдя квартал, завернул в ресторан «Олений сад» через дорогу от красных ворот Китайского квартала. Изучил истрепанное меню. Покрутил в руках палочки, дожидаясь, пока официантка обслужит явно пребывавшего не в духе хозяина заведения, швырнувшего свой передник на стол. Официантка принесла хозяину полную чашку и тот, пожилой китаец, буркнув что-то явно нелестное, взял вилку и принялся быстро поглощать лапшу.

Эл бросил на стол меню и вернул в жестяное ведерко посреди стола палочки. Заказал омлет. Омлет тоже пах кленовым сиропом. Как и все тут. Привычно уже отказавшись от черничного пирога, выпил чашку дрянного кофе. Оставил на столе чаевые: две полудолларовые монеты и две десятицентовые.

Вернувшись в гостиницу, Эл поднялся к себе в 819-й номер. Бросил прихваченные из ресторана китайские палочки в черной упаковке с логотипом – оленья голова – на стойку, отделявшую кухонный угол от зала. Подвернув манжеты на рукавах, принялся мыть стакан, стоявший в раковине со вчерашнего вечера. Пустой бутылки из-под «Четырех Роз» в корзинке под мойкой уже не было.

Поставил стакан в сушилку на нижней полке подвесного шкафа, полного разнообразной посуды: шесть суповых тарелок, шесть салатных, четыре блюдца (Эл успел уже не только разбить парочку, но и признаться в этом на ресепшене) и набор разнокалиберных стеклянных стаканов. Эл взял палочки. Разделил их и трижды стукнул, как в гонг, по донышку одной из висевших над раковиной кастрюль. Послушал едва слышное гудение. Какой бы то ни было плиты в номере не было. Только микроволновка. Для чего могли понадобиться кастрюли, он так и не смог придумать. Уронив палочку, Эл не стал её поднимать.

Взял лежавшую возле огромного телевизора электробритву. Проверил заряд и, найдя его недостаточным, подключил через переходник к розетке.

Бритва успокаивающе жужжала, вминаясь в заметный уже второй подбородок и огибая причудливый шрам, начинавшийся под нижней губой и сбегавший к левой ключице. Эл провёл рукой по левой щеке. Обычно он брился безопасной бритвой, а от «Ремингтона», купленного в аэропорту, как выяснилось, толку мало. Добрив правую щеку, Эл вытащил из коробки триммер и задумался. Решив не экспериментировать, положил триммер обратно в коробку.

Телефон зазвонил, когда он, вытряхнув серую пыль из сеточки бритвы, промывал её под струёй воды в ванной комнате. Прикрутив кран, Эл потянулся за полотенцем. Не найдя, чертыхнулся и, сжав губы, вытер правую руку о футболку. Взял умолкший мобильник. Экран не светился. Эл пожал плечами, но тут уже зазвонил стационарный телефон, стоявший на полочке у большого торшера.

– Да, – сказал Эл, прижимая трубку подбородком и пытаясь дотянуться до стола, чтобы положить мобильник. – Слушаю.

– Как она?

– Отыскалась, – сказал Эл, разглядывая заснеженное окно балконной двери.

– Как она?

– Всё так же.

– Как она выглядит?

– Уже нормально. Здесь хорошие специалисты.

– Ты всё-таки ходил… – Пауза затянулась. Эл услышал, как жена сморкается в платок.

– Да, – всё так же односложно откликнулся Эл. – Ходил.

– Ну и?

– Нет. Она останется тут. Я ничего не смог сделать.

– Это невозможно! – Ветер сдувал с окна снег, оставляя нетронутыми причудливые узоры наледи.

– Это было… – ответил Эл. – Такое было её желание. – И торопливо добавил: – И её право. Я… сам читал.

– А он? Он как? Ему что, сойдёт это с рук?

– Ничего нет. – Эл отодвинул трубку от уха. – Сойдёт.

– А как же мы? Мы-то как теперь, Качински? – Лёд стремительно таял, и уже потекли первые ручьи, грозя затопить всё вокруг. – Ты же обещал… Ты обещал, что просто заберёшь её вещи.

– Я нашёл, где он прячется. И как его зовут — знаю. Семён.

– Не смей! – крикнула она, и голос сорвался. – Илья, не смей! Это её не вернёт!

Эл молча барабанил пальцами по стеклянному журнальному столику.

– Когда вы… Ты возвращаешься? Сколько можно уже там…

– Завтра утром. Рейс… 85, кажется. Я забыл, а компьютер выключен, — он взглянул на открытый ноутбук с танцующей «Минни Маус» на крышке. И остатком, так и не содранной им, казенной наклейки с гербом. Аккуратно положил на диван бубнящую трубку телефона и подошёл к столу.

Почта была открыта на закладке «черновики». Эл открыл предпоследнее отправленное письмо: «… я только сейчас поняла, что значит … надеюсь, ты меня встретишь и простишь… я так хочу увидеть вас снова… А у меня для вас огромный сюрприз!» Письмо он знал наизусть. Вернувшись на диван, снова взял трубку.

– Ты где там? Эл! Мне нужно знать твой рейс и время прибытия. Хотя бы номер рейса, прилет я посмотрю сама. Я тебя встречу. В аэропорту.

– Ничего, доберусь. Встречать меня не надо, уже на месте возьму такси. Деньги я отложил. До дома должно будет хватить.

– Я всё равно тебя встречу. Возвращайся, слышишь? Я не могу ещё и тебя потерять… Господи, за что мне такое наказание? И она, она вся в тебя, вся! Ему сложно сказать номер рейса, а я тут должна с ума сходить…

– Что? – Эл посмотрел на лежавшую на стойке палочку. – Мне надо идти, извини.

– Не смей бросать трубку!

– В дверь звонят, – сказал он и аккуратно положил трубку на аппарат.

Подобрал с пола оброненную палочку. Похлопав по карманам твидового пиджака с кожаными накладками на локтях, висевшего на спинке стула, Эл отыскал спички с эмблемой бара для голубых, куда он забрел на днях, повернув не в ту сторону, выйдя из гостиницы. Там он выпил пару виски и выкурил сигарету. Эл ушёл из бара, так и не обратив ни на что внимания. Лишь в номере, прочтя надпись на коробке, задумался, но, так ничего необычного и не вспомнив, пожал плечами. Приоткрыв форточку, Эл, посмотрев на часы, со второй спички поджёг китайскую палочку. Гореть она не желала, лишь тлела и дымила, как забытая в пепельнице сигарета.

– Илю-уха, – тянула Томка. – Илю-уха, ну, ты чего-о?

– А? – оторвался Ильюха от завораживающей картины. Вода далеко внизу вся была покрыта серебряными всполохами от лучей утреннего солнца. Как будто лосось шел на нерест. Правда, в водохранилище лососю было никак не попасть. Он и в речку-то давно перестал заходить, после того, как построили комбинат. А уж когда её перекрыли плотиной, то и вовсе вся рыба в реке исчезла. Кроме гольянов. Но гольянами даже кошек было сложно соблазнить.

– Я боюсь…

– Чего? – Ильюха с трудом оторвался от захватывающего дух зрелища.

– Отойди от края, Илюха, – сказала Томка, сжимая кулачки, глаза её потемнели совершенно. – Я…

– Знаешь, почему эта скала называется «Обрыв Самоубийц»?

– Что? Как? Их что, было… много? – Томка на полшага приблизилась к Илюхе и попыталась его схватить за рубашку.

– Да нет, – отбился он, едва и правда не оступившись, и добавил: – Просто нужно быть самоубийцей, чтобы прыгнуть отсюда.

— А-а, но ты всё равно отойди, а? Мне же страшно!

Ильюха отошёл на шаг от края скалы.

— Тут не сорвёшься, если не захочешь, — сказал он. — Это же скала. — И притопнул ногой. Томка, взвизгнув, отскочила. — Да ну. У нас ещё столько дел, да? Мы же столько с тобой напланировали — трёх жизней не хватит! Ну… если только ты меня не бросишь, конечно. Тогда три — предел, больше мне не протянуть.

— Ну, ты и дурак, Ильюха, — сказала Томка. — Натуральный псих! Не дождёшься! Погоди, а что, и правда тут были самоубийцы?

— Да нет, что ты. Ну… был один. Сиганул. Точняк от неразделённой любви. Все себе кости переломал и до конца дней под себя ходил. Я у него на похоронах был. Нажрался, как не знаю кто.

Илюха посмотрел на побледневшее лицо Томки и хихикнул:

— Ну, ты что? И правда поверила?

— Да ну тебя, Ильюха. Всё у тебя шуточки дурацкие. Ой! Змея!

Томка тыкала пальцем в сторону большого куста, рядом со старым кострищем, обложенным камешками. Под кустом и правда виднелся хвост змеи.

— Дохлая. — Ильюха потрогал змею подобранной палкой. — Видишь? Да у неё же башка расплющена.

— Я всё равно боюсь!

— Чего? Дохлая же змея. Правда, здоровенная, что твой питон. А ты знаешь, что у нас тут и питоны водятся? Мелкие, правда. Анаконды нет, а… Стой!

Илюха кинулся за Томкой.

— Томчик, ну… ну, пошутил я, а? — забубнил он ей в затылок, крепко обхватив трясущуюся Томку. — Ну, нет у нас тут крупных змей. Нет. Честное слово! Мелких много, но ты не бойся, они сами на рожон не лезут, правда. А это и вовсе полоз. Он безобидный. Хотя и большой змей. Почти Чингачгук!

— Выкинь его, Илюха, ну, пожалуйста… Илюха, подцепив палкой дохлую змею, швырнул её с обрыва. Всплеска, как он ни напрягал зрение, так и не увидел.

Звук пожарной тревоги ворвался в воспоминания Эла. Недоуменно посмотрев на мигавшую над входной дверью красную лампочку, спохватился и, едва не выдрав с корнем ручку, отворил намертво заделанную дверь на крошечный балкончик с низенькими перилами.

В дверь, судя по звуку, колотили и руками и ногами. Эл отметил точное время, взглянув на часы. Десять минут. Две трети палочки истлели. Вышвырнул останки палочки на улицу и пошёл открывать.

— Мсье! — всплеснул руками портье. — Мсье, как Вы могли!

— Холодно. — Эл зябко потёр руки. — Я… закрою?

— Нельзя открывать, ни в коем случае! — Лицо портье от осознания случившейся катастрофы покраснело. — Это же декоративный балкон, мсье, только для служебного пользования! А ну как вы оттуда упадёте? Достаточно поскользнуться и пиши пропало, мсье. Да, а… Постойте, а откуда у вас ключ?

— Я завтра утром выезжаю, — сказал Эл, рассматривая дверь. — Её, пожалуй, теперь не закрыть. Я тут, кажется, что-то сломал. Удержите с меня, при расчёте, договорились? Мне ещё в магазин нужно сходить, на ужин купить чего-нибудь.

— Я завтра пришлю плотника, он уже ушёл домой, у него кошка вчера окотилась. А вы знаете, мсье Профессор, что вам причитается возврат налога? Вы же были у нас больше месяца — я скажу, вам оформят при выписке. Ух, я, кажется, отдышался — восьмой этаж, мсье, восьмой! Это не шутки в моём-то возрасте. А лифты при пожаре… Боже! Надо срочно отменить вызов! – И портье кинулся навстречу завываниям пожарных машин.

Эл направился к последней кассе, за которой скучала его старая знакомая — Люси. Может, молодую азиатку звали как-то иначе, но на жёлтом бейджике с логотипом магазина значилось это имя. Покупателей в магазине, как всегда в этот час, было совсем немного. Кивнув, Эл стал выкладывать из корзинки покупки на ожившую ленту. Люси, подавив зевок, принялась проводить их через сканер. А Эл застыл, глядя на бумажный журавлик, стоявший на кассе.

— Дочь складывает, — сказал он хрипло. Слова выходили у него непривычно тяжело.

— Сын, — поправила его Люси. — У меня сын. — Странный покупатель, примелькавшийся в последнее время, вдруг заговорил. — Я его научила.

— Моя дочь… — Эл подбирал слово, но никак не мог вспомнить, как по-французски будет «журавлик».

— А что, из цельнозерновой муки нет булочек? Надо будет сказать, чтобы вывезли. Вы же всегда покупаете из цельнозерновой? За… два двадцать, правильно ведь?

— Извините за мой французский, давно не практиковался. — Эл говорил с тяжелым акцентом. Портье в гостинице смеялся каждый раз, когда он пытался с ним поговорить на нем, и переводил разговор на английский. Люси, насколько он понял, английским не владела вовсе.

— Что? А, вы хорошо говорите по-французски, — легко соврала она, приветливо улыбаясь. И покрутила в руках бутылку вина, отыскивая штрихкод.

— Я раньше смеялся над ней, — Эл ткнул пальцем в журавлика. — Пустая забава — сворачивать из бумаги птичек, которые и летать-то не умеют. Уж лучше самолетики и это проще…

— Вы уверены, что хотите именно это вино? Оно же совсем… никакое. Его берут для кулинарии. Вы увлекаетесь кулинарией? Сейчас все увлекаются кулинарией. Просто сумасшествие какое-то.

— А теперь я сам вот попробовал. В интернете посмотрел. И знаете, у меня, кажется, даже получилось.

Он принялся копаться в портмоне.

— Возьмите лучше «Ледяное вино». Такого вы нигде в мире больше не попробуете. У вас выйдет замечательный праздник.

Она провела упаковку «бри».

— Вот. Возьмите. — Эл отыскав, протянул ей журавлик. Вместе с ним выпала, сложенная вчетверо, выписка из заключения судмедэксперта и снимок УЗИ с бурыми пятнами на сгибе. Эл запихал выпавшее обратно. — Вот, пусть стоит вместе с вашим. Да вы не бойтесь, — сказал он, видя, как она едва заметно скривила губы, — я утром улетаю. Мои дела тут закончились. Почти. Ещё одно и всё.

— Сорок семь долларов, — прочла Люси на экране кассы. — Шестьдесят три цента. Ну, хорошо, — вздохнула она, — давайте. Но только он не совсем правильно сделан. Вот, — она показала на кривоватое крыло и, разобрав журавлик, ловко сложила его заново. — Ага. Теперь дело доведено до конца.

Она поставила журавлик Эла рядом со своим.

— Так что насчет «Ледяного вина»?

— Что? Мне первая жена, её мама, говорила, что я всё только порчу. Руки… Как это? Кривые, да? Вино. Да, пробивайте. А, где это?

Люси показала ему на полки в глубине магазина, и Эл ушёл, вернувшись с бутылкой вина, трехлитровой канистрой «Средства для розжига дров» и коробком спичек.

— Барбекю. Чуть не забыл.

Эл протянул кредитку. Люси осторожно взяла её, глядя на рубцы от старых ожогов, покрывавших змеиной кожей руку.

— До свидания, — сказал Эл. — У меня и правда последнее дело осталось.

В номер Эл вернулся, когда город уже заваливало снегом. Где-то за рекой, в районе Пуэнт-Сен-Шарль, в небо поднимался столб чёрного дыма, но Эл не смотрел в ту сторону.

Все до единого светильника в номере были включены. Эл провёл рукой по идеально застеленной кровати. Всё в полном порядке. Потёр большим и указательным пальцами веки. Поморщился от заметного запаха химии. Пошёл в ванную и тщательно помыл руки, раздербанив новую упаковку мыла. После третьей попытки запах не только не ослабел, а, кажется, даже усилился.

У него не было выбора: они полностью ослепли в окружающем их аду. Бой шёл в каменистой пустыне и поднятая непрерывным огнём и гусеницами пыль закрыла всё, запорошив окуляры оптики. Он, безостановочно матерясь, высунулся из люка танка по пояс. В одной руке трофейный АК, в другой прибор связи. Безумная попытка корректировать огонь. Это было последнее, что он помнил. Следующее, что он увидел, придя в себя, — госпиталь. Он лежит на животе и не может пошевелиться. И первое, что Эл тогда ощутил, — острый, сладкий запах сгоревшего керосина. Он преследовал его годами, пока со временем не притупился и не слился с окружавшими его запахами. И вот он снова.

Эл вытащил маленькое полотенце из кольца под умывальником, вытер руки и бросил его на кафельный пол к валявшемуся уже там банному.

На диване в зале лежал его лучший костюм. Не сумасшедше дорогой, как у тех мафиози или кто они такие были, но и не из дешевых отнюдь. Рубашка. Он купил ее сегодня, не спрашивая цену, в первом попавшемся бутике на Сент-Катрин. Галстук оттуда же. Продавец подобрал ему, подробно расспросив о костюме. Возле дивана идеально начищенные туфли. На столе — раскрытая коробочка с запонками и булавкой. Эл давно не вдевал запонки и сейчас возился, пыхтя, но без раздражения. На барной стойке стояли два так и не разобранных бумажных пакета из магазина.

В зеркале у входа в номер, в крошечном намеке на коридор, не видны туфли. Эл сделал шаг назад и уперся в стенку. Носки туфель всё равно не были видны. Ладно, решил Эл, после некоторого колебания, буду считать, что с ними тоже всё в порядке. Он осмотрел их, и утвердился в своем решении, хотя ощущение незавершенности осталось.

Дверь на балкон притворена, сквозняк раздувает занавеску. Эл распахнул её и вдохнул морозный воздух полной грудью. Крупная снежинка спланировала ему на нос. Эл машинально попытался стряхнуть её, но промазал и больше попыток не предпринимал, оставив её таять. «Будет снег, — громко сказал он и осторожно посмотрел вниз на всё ещё голый асфальт, лишь изредка поблескивающий серебром в последних лучах закатного солнца. — Большой снег. Снова». Ему стало неловко от произнесенной глупости и он, махнув рукой, вернулся к столу. Взял смятую сигарету и почти пустой коробок спичек. Неловко прикурил, и, когда-то привычным движением, запихал потушенную спичку в коробок. Глянув на датчик на потолке, ушёл к открытому балкону. Затянувшись, закашлялся: всё-таки отвык за столько-то лет. Попытался посчитать сколько он уже не курит, но сбился. Дату он помнил: 3 января 82 года. А вот какое число сегодня он вспомнить не смог. Черт, не самое лучшее время для подведения итогов.

Эл посмотрел вниз. По хорошо освещенному тротуару шла Люси. Эл присмотрелся, да — она. Рядом с ней пожилой азиат. Отец, решил Эл. Встречает её с работы, с одобрением подумал он. Как и он когда-то. Люси с отцом шли не спеша. Она размахивала руками. Видимо, рассказывала что-то. Отец, судя по напряженной фигуре, явно не одобрял её поведение, но мирился с неизбежным. Эл прищурился – далеко. Выражение лиц не разобрать. Впрочем, это, как и было сказано, перевернутая страница и пора двигаться дальше. Люси с отцом исчезли за углом. Эл щелчком швырнул сигарету с балкона. Повернувшись, задержался, глядя на потухший экран ноутбука. Аккуратно закрыл крышку. Провёл рукой по наклейке и отскрёб остатки полицейской ленты. Скомкав, выбросил в корзинку.

Порыв холодного воздуха из приоткрытой балконной двери подхватил со стола кривоватый журавлик, сделанный из салфетки, взамен отданного Люси. И тот, грациозно взлетев, замер в воздухе, но из-за ошибки, допущенной Элом, так и не освоившем хитрую восточную премудрость: складывать из бумаги птицу, которая сможет летать, закружился, заметался и рухнул на пол.

Эл, подобрал журавлик и распахнул сломанную дверь балкона. Снег уже валил вовсю. Эл, глянув в искрящуюся серебром пелену, негромко сказал: «Ну что же — три». Поправил галстук, провел рукой по костюму - все ли в порядке, и решительно шагнул через низкие перила навстречу пустынной Рене-Левек.