Веник. Вечной зимы миг

Как же! Этой Катьке свои — только её подружка закадычная. Та тоже, кажется, замужняя. Они работают вместе на первом этаже. Шапки шьют. На пару эти шалавы, говорят, не пропустили в городе ни одного мужика моложе семидесяти. Своя Катька радостно лыбится, а приемщица Зинаида добавляет:

– После работы, без наряда.

Заявление для Зинки, ревнительницы выполнения плана, весьма необычное.

— Да, да, — кивает головой Катька. На ней, как всегда, рыжая, в цвет волос, меховая шапка-формовка. — Не боись, я расплачусь.

Переглянувшись, Катька с Зинаидой прыскают. Веник чешет в затылке:

— Ну, у меня, типа, планы были…

— Сегодня Интервидение вечером! Ты что, родной, — всплеснула руками Катька, — какие планы? Меня Папаня, если телик не заработает к началу трансляции, убьёт!

Веник вздыхает. Без наряда, это конечно хорошо — ему как раз нужны деньги на новый компрессор для аквариума, что он присмотрел в Городе. Но «свои», значит — нальют стопарик водки и иди-гуляй. Хорошо ещё если покормят, а то огурец на вилке в руку сунут, а в другую — шапку. Катька, поняв его затруднения, потрясла расшитым бисером кошельком, сказано же — не боись. Застигнутый врасплох Веник покраснел. Катька показала длинный язык и захохотала.

— Адрес давай, — проворчал он. — В каком районе?

— В Горелом. У тебя там же заказы сегодня есть, — заторопилась Зинаида, — даже ехать не придётся специально, всё по пути. Ну, что, как там наша птичка-синичка одна в большом Городе? — повернулась она к Катьке.

— Не спрашивай, как уехала — ни одного письма — подруга называется…

— В гости к ней собираешься?

— Какое там, разве что летом, если получится, да ты и сама знаешь.

— Да уж… Ну, и как тебе такой? Я же говорила, мужчинка хоть куда. Очень ценный кадр, между прочим. Обязательный, серьёзный. Надёжный.

— Да мне и Птица говорила, мол, не промах. — Катька хихикнула и стрельнула глазами в сторону замешкавшегося Веника.

— Сама-то как, полегче? — спросила Зинка, раскладывая наряды на работу по ячейкам. — Ну, вот и попробуй, может отпустит. Уж и времени прошло… три месяца? — И выразительно посмотрела на всё ещё торчавшего в мастерской Веника.

Веник, спохватившись, убрался, чтобы не слушать бабьи сплетни о каких-то неведомых ему мужчинках. Тьфу, выдумают же словечко, хоть уши после этого с мылом мой.

Он, вообще старался не задерживаться без дела в телемастерской, занимавшей добрую половину второго этажа. Утром забегал, забрать заказы на ремонт и пополнить запасы запчастей, что таскал с собой в маленьком докторском саквояже. Да прихватить расходные материалы — всякую мелочовку, которую кладовщица, всё та же незаменимая Зинка, списывала по получению. Ну, и ещё вечером: сдать выручку и заполненные наряды. Происходящее в самом Доме быта его не особо интересовало. А уж от сплетен он и вовсе бегал, как от лесного пожара, который всё же подпаливал ему пятки иногда, как Веник не уворачивался. С месяц назад, что ли, кого-то хоронили, так он и то сбежал, памятуя, как ему было плохо после похорон бабушки часовщика, где его напоили самогонкой до полной потери чувств, а потом еще и макали башкой в сугроб, чтобы полегчало. Да и улыбающееся лицо молодого хлыща на фотографии, висевшей на доске объявлений, было ему совершенно незнакомо. Видать, чей-то родственник. Траурная ленточка, завязанная кокетливым бантом, держалась на фотографии криво, и Веник, проходя мимо, поправил её машинально.

— А можно от вас позвонить? — спросил Веник старушку, успевшую задремать перед починенным им телевизором, пока Веник собирал свой, видавший виды, саквояж с инструментами.

— А, что? — очнулась старушка. — Так в колидоре, на тумбочке. Спасибо, сынок. Может тебе чайку налить? С сушками. Свежие сушки-то, вчера купила по случаю. Мягкие ещё. В гастроном завезли, даже очереди не было. Чудеса, да и только. Надо в численник заглянуть — что за день сегодня?

Веник снова вежливо отказался от щедрого предложения и пошел к телефону, размахивая паяльником, чтобы тот побыстрей остыл.

— Зин, я, ну, адрес, это, посеял, — сказал он, прижав трубку к уху плечом и, трогая наконечник паяльника пальцем. Кажется, остыл. — Этой, как её — подруги твоей. Ну, той, рыжей. Утром.

— Катькин? Ну, ты балбес… А она уже ушла. Сейчас я её попытаюсь отыскать. Езжай до остановки Горелое, и жди там. Я её туда отправлю.

До Горелого ехать было долго. От центра остановок десять на дребезжащем автобусе. Но Веник не боялся пропустить свою. Хотя в автобусе и было тепло, но на остановках, сквозь открывавшиеся двери в салон врывался бандит мороз и звонко шлёпал по Вениковым щекам: проснись, чудила, насмерть замёрзнешь!

Когда скрежещущий и воняющий бензиновым перегаром автобус доплелся до нужной остановки, там уже пританцовывала Катька.

— Ну, ты даёшь! Полчаса уже тут загораю, — сказала она и потёрла покрасневший кончик носа варежкой. — Кажется, нос отморозила. Бежим, пока я окончательно не околела!

Квартира занимала треть одноэтажного здания, переделанного из старого барака. Взлетев на высокое крыльцо, Катька пнула дверь ногой и с криком: «Ой, щас уписаю-усь!», исчезла внутри, оставив замешкавшегося Веника на крыльце. Через секунду Катька снова показалась и, схватив Веника за руку, заволокла в квартиру: «Тебе, что — особое приглашение нужно?» И тут же исчезла снова.

— Телевизор у нас сломался, ага. А тут, — Пузатый, совершенно лысый дед с блестящими глазами и лихорадочным румянцем на обвисших щеках, сидевший на диване, помахал газетой. — Интервидения, с этой, рыжей, будут показывать. А мы, эта, без телевизора, хоть к соседям иди на поклон, ага, будто мы себе телик позволить не могём. — И, прокашлявшись, прикурил новую сигарету от старой, запихав окурок в переполненную жестяную миску.

— А… где? — Веник покрутил головой, пытаясь понять, где телевизор.

— Катька, что ли? — осведомился дед, выпустив клуб дыма. — Катька у себя в комнате, должна, ну, она в ней жила, пока в замуж не вышла. А сейчас они отдельно живут, там, за теплотрассой, наш старый дом, этот то мы когда младшая родилась, получили, вот они, да он ещё крепкий, дом-то, мы его тогда отремонтировали. А когда переехали, то в нём квартиранты жили, да. Засрали дом-то, по самое немогу, засрали. Мы тогда два дня только мусор вывозили, ага. Хорошо, Серёга — шофёр, договорился, а ты его друг, что ли? А то Катька-то у нас, как бы взамужем, если…

— Папа, — сказала строго, появившаяся Катька. — Не отморозила, показалось. Папа тебя заговорил?

— Да я, — Веник потряс чемоданчик с инструментами, — мне бы…

— Так вот же он, — сказала Катька, пожав плечами, и открыла деревянную дверку большого серванта, занимавшего всю дальнюю стенку. — В горке стоит.

Телевизор и правда, был спрятан в серванте. Подвигав сервант на пару с Катькой и отцепив с четвёртой попытки провода, Веник, пыхтя и чертыхаясь, выволок телевизор на высокую табуретку, уже принесенную расторопной Катькой. Неисправность нашлась сразу. Поплевав на отвертку, Веник провел ею по поджаренному сопротивлению и на мгновение экран вспыхнул, засветился и снова потух.

— Ура! — просипел папа со своего дивана. — Молодец, Серёгин друг! А… тебя, это, как зовут-то?

— Веник… амин, — сказал Веник, включая паяльник, — но я не Серёгин…

— Папа! — перебила его Катька. — Не мешай мастеру работать.

— А, точно, — сказал папа, хлопая себя по лбу. И, привстав, протянул Венику непонятно откуда взявшийся стакан и сигарету. — Вот. Домашнее, не боись. Оно, как вода. Жажду только утолить, а больше ни-ни! А ты, что из этих, как их, таджиков, что ли?

В квартире и правда было очень жарко натоплено и Веник не стал ломаться. Взял стакан, а от сигареты отказался – не курю. Крякнув для солидности, выпил стакан до дна. Бражка оказалась весьма приятной на вкус. Веник попытался определить, что это, но не смог.

— С прошлогоднего варенья, ага, — напыжился папаня. — Смородина и крыжовник. Сами ростим. В том году крыжовник — зверь был. До ветру с топором приходилось ходить, что в твои джунгли, всю жопу оцарапаешь пока до толчка сквозь его заросли пробьёшься. — Папа хихикнул и, выпустив очередной клуб дыма, снова закашлялся. — А вот табачок и правда — говно какое-то. То ли дело у меня на грядке за толчком рос. Вот тот был — бомба! Затянешься, весь силикоз вылетал, как наскипидаренный! Для шахтёра — первое дело. Здоровый был, как бык.

— Ты бы закуску взял, бык! — крикнула с кухни хозяйка. — Катюш, вынеси им закуску, что ли. А то не продержится ведь папаня до концерта.

Проклятое сопротивление, естественно оказалось не припаяно, а прихвачено на точечную сварку. Пока Веник его менял, папаня успел рассказать всю историю своего рода, до третьего колена включительно. Катька в сопровождении трёх сестёр помладше, приволокла закуски и расставила на столе.

— А ты не женат, случаем? — поинтересовался вдруг папаня, вручая очередной стакан Венику. — Катька-то, конечно, отрезанный ломоть, но у меня тут девок полон дом!

— Папа! — отрепетированно, в один голос, закричали вспугнутые девки.

— Что не так? — изумился папа и закрутил головой по сторонам. — Они куда-то уже делись, что ли? Вот ведьмы!

— Они ещё школьницы! — прикрикнула на папаню Катька.

— Вырастут, — примирительно сказала Мама, выставляя ещё пару тарелок с закусками на стол. — Катюня же выросла.

У Веника зашумело в голове. Он закрутил последний шуруп в крышку, и, сказав: «вуаля!», воткнул вилку в розетку. Во всем доме погас свет. За стеной, в соседней квартире раздались горестные вопли. Там, если Веник правильно понял доносившиеся из-за стены крики, тоже ждали Интервидение и тоже были огорчены исчезновением света.

— Ой, — сказала Катька. А может и Мама, Веник не разобрал.

— Бля-я, — удивился папулин голос. — А чё темно-то так? И где наш телевизор? Через десять минут кин… э-э-э, Интервидение петь будет. Свет включился так же неожиданно, как и погас. Телевизор включился тоже и тут же завыл на голоса, перекликаясь с соседским.

— Ура! — закричали все, и Мама заявила, что пора накрывать на стол. Веник тут же засобирался уходить, но был немедленно остановлен бдительным папулей:

— Ты, это куда навострился? Вечер же, сейчас телик смотреть будем. За наших болеть. Ты что, за наших не болеешь, что ли?

— Да я… — смешался Веник, сроду не болевший не только за наших, но и вообще ни за кого. — Я только мешать буду…

Веник терпеть не мог состязания с кем бы то ни было, предпочитая пустым разговорам чтение и стараясь запоминать разные интересные вещи, которыми можно блеснуть при случае перед девочками. Как-то раз он даже выиграл конкурс знатоков. Еще в школе. Почти выиграл. Занял второе место, за которое почему-то не дали даже грамоту, что лишь укрепило его в нелюбви к соревнованиям. Но тут, видимо, не было выхода.

— Ка-ать, — распорядилась Мама, — покажи Вене альбомы с фотографиями, а мы пока тут стол накроем.

Сёстры, переглянувшись, уставились на Веника так, что ему стало не по себе.

— Пойдём, у меня тут наш свадебный альбом лежит, — вздохнула Катька и повела Веника в бывшую свою комнату.

Альбом был огромный. Обтянутый бархатом. Катька положила его на коленки себе и Венику. Притиснувшись к Веникову боку, и просунув руку под его, принялась перелистывать альбом, тыкая пальцами в фотографии:

— Это брат. Двоюродный. А это Валька. Средняя. Ты ей помогал тарелки расставлять. Ага.

Рука Веника, сама собой, очень удобно разместилась на Катькиной ноге. Катька, как будто этого и не замечала, продолжая перечислять людей на фотографиях. Потом, оторвавшись от альбома, убрала руку Веника со своего бедра и, посмотрев на него шальными глазами, неожиданно крепко поцеловала Веника в губы. У него ещё сильней зашумело в голове. Стерев большим пальцем след помады с его лица, Катька сказала:

— Пошли к столу, а то ещё подумают чего лишнего.

Веник вынужден был выпить ещё несколько раз с неугомонным папулей, прежде чем ему удалось вырваться из-за стола.

— Эх, — огорчился папуля, махая рукой. — Сейчас же самое интересное начнётся!

Понять, на что он указывал, на стол или на орущий телевизор, было невозможно, и Веник сказал:

— Меня дома уже наверно потеряли, извините.

— Погоди, — выскочила из-за стола Катька, — я, кажись, твой шарф и шапку в комнату отнесла.

Они пошли в комнату, но там Катька, прикрыв дверь, сказала ему потихоньку:

— Выйдешь, заверни за угол и подожди меня. Я скоро. — И добавила, выходя из комнаты: — Вот же балда, совсем забыла — они же на вешалке!

Мама вздохнула, а папуля крикнул со своего дивана,

— Ты, эта, Кактебятам — Амин, заходи. У меня ещё много… — но осёкся под дружный стон Катьки и Мамы. — Да ну вас. С живым мужиком не поговорить. Ваш Серёга и тот последний раз когда был, а? Зятёк. В рейс ушёл, друган единственный, называется. Небось сбежал от вас! — Мама с Катькой тревожно переглянулись. — Запамятовал уже, как он выглядит, мать вашу! Вы… поговорить-то, выходит и не с кем.

Веник вылетел на улицу, пребольно шандарахнувшись коленом в прихожей о прислоненное к стене сложенное инвалидное кресло. Новенькое, ещё в целлофане.

Веник уже твердо решил уйти и даже сделал несколько неуверенных шагов в сторону остановки, как его догнала Катька.

— Ну что, жив?

— Кажется, нет, — пробормотал синими губами Веник.

— Пойдём быстрее, — деловито сказала Катька, — до меня тут недалеко, заодно и согреешься. Давай, раз-два!

— У тебя тоже, это, телевизор? — спросил Веник Катькину спину. На всякий случай. Катька не ответила.

Идти пришлось минут пятнадцать. Сначала перебрались через пустую трассу, затем, уже в поселке, Катька принялась петлять, что твой заяц.

— Меня тут все знают, — сказала она, выглядывая из-за очередного угла, прежде чем двинуться дальше. — А соседний с нашим дом — мамаша там Серёгина живёт. Вообще никогда не спит. Вон, видишь окно светится? Она. Ты давай с обратной стороны заходи, я окошко открою.

Как Веник вполз в окно он и сам не понял. Намертво замёрзшие руки не слушались, ноги тоже. Его, вцепившись в воротник пальто, затащила Катька. Он свалился на пол следом за своим саквояжем. Со стены сорвалось что-то, и раздался звук разбитого стекла.

— Тихо ты, не греми — услышит, — сказала Катька уже из другой комнаты нормальным голосом.

Во входную дверь кто-то ломился. Веник, притаившись за креслом, слушал, как Катька отваживает назойливую свекровку.

— Катичька, ты же замёрзнешь, тут же три дня не топлено, иди ко мне ночевать, ужинать будем. У меня уже и стол накрыт.

— Да я на минутку, — тараторила Катька, — мне только кое-что взять, и обратно, к родителям. Ждут же.

— Может помочь с печкой? Давай помогу, а? А потом посидим, поговорим. А то ты нонче всё одна должна, да на два дома. О себе бы уже подумала, сколько можно. Серёженька хотел бы этого. Как там?

— Нормально, — вздохнула Катька, — завтра на последнюю проверку, вот только смысл какой. Но всё равно поедем. А мама на сутки заступает.

— Сколько дают?

— Месяц-два.

— Так и не сказали ему про Серёжу?

— Нет, как и договаривались.

— Жаль, Серёженьки-то нет, а то бы он отвёз. С машиной-то сама порешаешь?

— Да уже. Ладно, мам, мне бежать надо, извини.

Катька задвинула шторки и включила тусклый ночник, висевший в изголовье кровати, рядом с небольшим ковриком с оленьей головой на стене.

— Не дай бог, углядит.

— Так тебе бежать надо, — проскрипел непослушными губами Веник, — я тогда…

— Залазь сюда, отогреваться будем, — сказала Катька, откидывая тяжёлое стёганое одеяло, на высокой железной кровати с панцирной сеткой, — да пальто-то сними, дурик!

Она, попрыгав, стащила катанки и сбросила с себя прямо на пол пальто с меховым воротником. Стянув свитер и мохнатые вязаные штаны, в одном коротком, сером платье, нырнула, взвизгнув, следом за Веником в ледяную кровать.

— Нет, погоди, — сказала она, поворочавшись немного, — шкура! И понеслась, как была, сверкая голыми ногами в другую комнату. Вернулась она, волоча по полу огромную медвежью шкуру. Шкура пахла пылью и застарелой тревогой вперемежку с безнадегой.

Они лежали, укутавшись в шкуру и крепко обнявшись. Просто так, пытаясь прийти в себя.

— М-м, — промычала Катька, зарывшись носом в волосы Веника, и покусывая ему мочку уха, — «Лесной», да? Пахнет летом. Я люблю лето, но в последнее время отчего-то вокруг сплошная зима и лето, кажется, уже не придёт никогда.

— Я читал, — сказал уже почти нормальным голосом Веник, — что во время войны, немцы попавших в ледяную воду сбитых лётчиков отогревали голыми женщинами. Ты не смейся, — обиделся он на захихикавшую Катьку, — они там всё перепробовали, но лишь этот вариант сработал, представляешь?

— Погоди. Я сейчас, — деловито сказала Катька, и принялась елозить, пытаясь выбраться из Венькиных объятий. — Ну, отпусти, как иначе я тебе голую женщину добуду? Или хочешь совсем умереть от переохлаждения?

— Я не это имел в виду, — испугался вдруг Веник, — ты не подумай, я… — Он замолчал, не зная, что ещё сказать, а Катька, так и не дождавшись объяснений, поцеловала его длинным, полным, совершенно неожиданной для него, нежности поцелуем. Отстранилась и, отдышавшись, спросила, вглядываясь в его лицо:

— Ну, признайся — я лучше птички-синички целуюсь, а?

— Я… не знаю, наверно. Наверняка, да. Сто пудов — лучше! — Он вдруг вспомнил лицо Птицы. Фамилию её он не помнил. Да и её никто кроме как птицей и не звал. Они учились в параллельных классах. Сталкивались лишь в коридоре на переменах. Её вечно искривлённые в ехидной усмешке тонкие, злые губы, и ледяной взгляд синих глаз, от которого у него мурашки по спине шли. Потом она скоропостижно замуж выскочила по залёту за одноклассника, а через несколько лет Веник увидел её в Доме быта, но даже не подошёл поздороваться, сделав вид, что не узнал. — У меня с ней ничего и не было, — сказал он растерянно. — У ней, это, какие-то шашни с Корейцем из ритуального были. Ну, с этим — два метра сухой дранки. С кривыми зубами. Он в курилке говорил — знойная штучка.

— Не было? У-й-и-и… Погоди, Тимоха? Да ни за что! Уж во что я никогда не поверю, так в то, что она с этим тощим пи… А он точно не из этих, ну, не из тех? Мы все были уверены, что он гомик.

— Не знаю, кажется, нет, хотя, вот ты сейчас сказала и мне показалось, что есть в этом что-то…

— То есть, ты с ней… Но она же мне сама рассказывала…

Катька надолго замолчала, а Веник, не зная, что сказать, тоже молчал, осторожно поглаживая её по спине.

— Ты не переживай, — прервал он молчание, — я… — И снова замолк, стараясь потихоньку отклячить зад, чтобы не так было заметно его, рвущееся наружу желание. Катька зашевелилась вдруг, выбираясь из его объятий.

— Серёга, ревнивый до ужаса. К каждому столбу. Сказал, если что — застрелю. Не веришь?

Она выскочила из-под медвежей шкуры в расстегнутом платье и, встав на четвереньки, полезла под кровать. Вскочивший следом за ней Веник, смотрел на голый Катькин зад, торчавший из-под кровати и думал, что, а ну и плевать ему на её ревнивого Серёгу и на медведя, наверняка убитого им же, плевать, как и на её папашу и на свекровку, подглядывающую за каждым её шагом и… В этот момент Катькин зад, задвигался, завертелся, попятился и вслед за ним выползла она сама с одностволкой двенадцатого калибра в одной руке, и пачкой патронов в другой.

— Вот, — сказала она, протягивая Венику свою добычу, — вот из этого сказал и пришибёт. Медведя пришиб и меня не пожалеет, если что. Так и сказал. Веник взял ружье и, переломив, посмотрел сквозь ствол на хихикнувшую Катьку. Даже в полумраке было видно, что ствол давно не чищен. Катька отобрала у него ружье и запихала обратно под кровать. Плюхнувшись на медвежью шкуру, уставилась в потолок.

В комнате было темно. Ночник едва освещал кровать. В его свете медвежья шкура выглядела черной. Единственным светлым пятном в круге неяркого света маячил веселый рыжий холмик, над бледными Катькиными бедрами, не скрываемый более задравшимся платьем.

Веник неуклюже взобрался на кровать. Все возбуждение пропало, будто его и не было. Ружье такого калибра прошибет его насквозь, да и еще парочку домов у него за спиной. После нескольких, ни к чему не приведших, вялых попыток, он молча встал и, ощутив вдруг лютый холод, принялся собирать свои разбросанные по полу вещи…

— Бывает, — прервала молчание так и не пошевелившаяся Катька. — Не переживай. — Она провела рукой по задравшемуся подолу. Всё вокруг окончательно стало серым. — Видать, не всякого можно отогреть.

— Простынешь, — голос Веника сел.

— Так ты согрей меня, — равнодушно отозвалась Катька, мазнув по нему взглядом. — Или… А знаешь, как хочешь.

Веник аккуратно прикрыл Катьку стеганым одеялом и молча оделся.

— Можешь через дверь идти, — сказала Катька. — Теперь уже всё равно. А что было с ними дальше? — спросила она вдруг. — С женщинами. Ну, теми, что лётчиков отогревали?

— Вроде, ничего, — подумав, сказал Веник. — Я бы наверняка запомнил.

— А что ты запомнил? — спросила Катька.

— Ну… — смутился Веник. — Опыты-то на военнопленных ставили. А у них, у подопытных, то есть, вот умора — стояк начинался. Представляешь? Ну, эрекция. У полумёртвых. Их ведь практически убивали, замораживая в ледяной воде до полной остановки всего, даже сердце переставало биться, а потом, запихивали в спальный мешок с голой женщиной. Женщины, наверняка, тоже были из заключённых. Ну, а потом их возвращали в лагерь, наверно. Ну, по своим баракам. Дело-то сделано… Не знаю… Он беспомощно махнул рукой, не зная, что еще сказать.

Катька посмотрела на него. И отвернулась к стене, натянув одеяло на голову.

— Ну, ты… я… это, пошёл, — сказал Веник, глядя на сугроб стёганного одеяла, погребший под собой Катьку.

Катька не ответила.

Окно в маленькой комнатушке так и осталось приоткрытым. На спинку кресла, за которым он прятался, нанесло снег. Веник сгреб его рукой и приложил к горящему лицу. Выглянул наружу. Крупные хлопья безмолвно кружились в медленном хороводе. Воздух из колючего, вдруг стал мокрым, облепив лицо Веника леденящим компрессом. Под ногами хрустело разбитое стекло. Отыскивая на ощупь саквояж, Веник порезал об осколки стекла палец. Облизал его, и попытался вспомнить, чем ему знакома широкая улыбка на валявшейся на полу заиндевевшей фотографии, но не смог. Темно, да и с памятью на лица у него всегда было неважно. Сергей. Сергей… как его? Вспомнил он вдруг написанное на фотографии. Имя ему тоже ничего не говорило. Он пожал плечами.

Чертыхаясь, вылез в окно и пошёл вдоль забора к остановке, проваливаясь по колено в снегу. Вроде ещё дежурный автобус должен быть. В полпервого ночи. Смену в автопарк повезёт. Веник провалился в очерендной сугроб и вздохнул, вспомнив, что забыл свой саквояж с инструментами на полу в комнате Катьки. Ну и ладно. Зато будет повод увидеть Катьку ещё раз. Осталось только пережить эту ночь. Да и до грядущего лета ещё ох как далеко… Вечность, считай. Пробьемся. Вместе пробьемся. И улыбнулся едва приметной в свете уличного фонаря улыбкой.