Герой

— Ну, ма-а… — Тощий Лерка с фингалом под левым глазом и руками в неистребимых цыпках от постоянной возни с приблудными животинками, бубнил под нос, стараясь не смотреть мамке в глаза. — Не, а ну, бля, чё она!

Она — классная, училка то есть. А ведь жизнь только налаживаться начала, после того взрыва бикфордова шнура прямо под ногами у директорши. Её счастье, что случайно наступила на шнур и огонь не дошел до детонатора. Ногу может и не оторвало бы, но из школы в этот раз выперли бы без разговоров.

Он, растерявшись, ей радостно так улыбнулся: «Добрый день, Вероника Ильинична!» Та чуть не рухнула. И чего они на задний двор припёрлись? А классная и тогда у неё за спиной маячила. Лерка едва ей успел: «Здрассь, Людмила К-константиновна, блядь!» Последнее, думал, что сказал про себя. Но нет, кажись выскочило… Но это уже и не важно, дым, пыль, крики… И как она услышала? Останешься снова на второй год! В ремеслуху пойдёшь, коров пасти выучишься, хоть какое-то занятие. А я чё, я ни чё, уж лучше коров пасти: тишина, никто не зудит, кроме слепней да мошки. Да уж точно лучше они, чем Людмилка с её придирками. Житья от неё никакого. В натуре — сука! А я чё, я и не говорил… Чё-о-орт, снова вслух, что за напасть.

Нет, пора за чуфнайкой и на рывок. У Чики-старшего есть чуфнайка. Она ему сейчас не нужна, он после ходки на малолетку отъедается. Даже из дома не выходит. Во отощал. Три рубля Лерка уже заначил, осталось совсем немного на билет на автобус, а дальше до Города в собачьем ящике можно доехать, под вагоном. Вот только без чуфнайки вилы, никак. Зима, до лета никак не дожить… В чуфнайке есть шанс доехать, и даже, если повезёт — живым. Как Санька Козлов. Он же не вернулся. От хорошей жизни не возвращаются. А в Городе настоящая жизнь, не то что у нас тут. Уроки? Да не задали нам. Вот только мамка Санькина на меня теперь смотрит странно. Плачет всё время. А я чё, я ни чё. Ни сном ни духом, ага. Хорошо хоть расспрашивать перестала. Везёт Саньке. Только по рисованию. Да посеял я альбом, посеял! И карандаши. Конечно все, не по одному же. Всю коробку где-то.

Если он чего терпеть не мог, так это рисование. А ещё Людмилка со своими: «Мне нравится, как ты рисуешь. У тебя определённо талант». Рубля хватит. Да, если будет сдача — четвертушку полубелого, если не чёрствый. Три дня без сладкого. Это она смеётся, что ли? Можно подумать, у нас тут мёдом намазано всё время. Пчёлы от обжорства летать не могут. Медведи свои носы в окна суют. Да иду я, иду! А я и не просил меня рожать!

Длинный барак из старых железнодорожных шпал, до сих пор пахнущих креозотом, в одной из комнат которого жил Лерка с матерью, стоял в череде таких же унылых коробок в распадке на окраине Дубовска. До школы в самом городе было не так уж и близко. Тропинка, проскочив жидкий лесок, перетекала — летом вброд, а зимой по льду — ручей, да так и тащилась себе не спеша дальше. Ещё километра два вдоль круглый год вусмерть разбитой лесовозной дороги. Собственно, лесовозы по ней ходили редко. Только самые отчаянные. Те, что не боялись застрять в колее. Потому что, в случае чего, скорой подмоги ждать было особо неоткуда.

Заначка была в фундаменте, с той стороны дома, что к сопке ближе. Туда никто не заглядывал. Разве что нужду справить по-быстрому, кому невтерпёж. В большой щели, прикрытой обломком кирпича. Там, в жестянке из-под леденцов монпансье, лежали три рубля. Лерка доложил к ним ещё рубль. Полюбовался и засунул коробку поглубже, вытащив свёрнутый в трубку альбом для рисования и коробку карандашей. Карандаши всё ещё были не заточены. Точилки у Лерки и правда не было. Но её можно отобрать у кого-нибудь. У Гуся, например. Он всё равно терпеть не мог этого маменькиного сынка, живущего, к тому же, не как все в их классе — в бараках, а в отдельном доме, за высоким забором. Решено. Осталось альбом ещё раз потерять — и можно свалить уже в Город, отыскать там Саньку. Он-то уж точно ему будет рад. Друг всё-таки.

В декабре, как-то совсем неожиданно, даже для неё самой, на город и окрестности навалилась оттепель. Недели за две до Нового года. И как только всё вокруг изрядно подтаяло и даже очумевшие подснежники попытались выяснить, что там наверху приключилось, вжарил дожидавшийся за углом своего часа мороз. Всё немедленно зазвенело, захрустело и замерло на полувздохе, схватившись ледяной коркой. И очумевший от такой фигни лесной народец, галдя и отталкивая друг дружку, рванул в Дубовск. Всё равно по эту сторону горного хребта больше-то и некуда было.

По улицам, в поисках еды, осторожно обходя людей, бродили отощавшие косули. Зайцы, не рискуя сильно высовываться, маялись по подворотням. На помойках громко шебуршились, роясь в свежих помоях, кабаны. Ну, эти-то не боялись тут никого и ничего. Хотя они и в лесу-то никого не боялись. Разве что медведей. Но и те их побаивались ничуть не меньше. Летом, на нересте, у них случались стычки. Медведи рыбу ловят, на берег кидают, а кабаны тут как тут — хрумкают. Медведь рявкнет, а секач ему клык покажет. Клык — сантиметров пятнадцать, турецкий ятаган. И сам секач — полтонны живого веса, броня, а не шкура. Медведь подумает-подумает, да и плюнет. Себе дороже связываться.

Лерка шёл морозным утром то ли в школу, то ли из неё, а может и вовсе, по своему обыкновению, прогуливал уроки. Попрыгав на ледяных пятнах промёрзших до дна луж, он лихо пинал добытые льдинки. Подобрав прут поудобней, сшибал торчавшие изо льда бодылья камыша. Бодылья, обдуваемые лёгким ветерком, пытались было увернуться, но не на того напали! Лерка лихо сносил им коричневые бошки. Косил врага рядами и колоннами. Да и кто мог выстоять против такого героя?

И так он весь в трудах и заботах дошёл почти до середины своего пути. То ли к дому, а то ли совсем наоборот. Тут-то, из-за огромного орехового куста, и выбрел на него медведь, очумевший от скуки и изрядного недоеда. И чего ему не спалось — никому неизвестно, но он, обнаружив Лерку, ужасно обрадовался. Лес-то опустел, все подались в город за пропитанием. Обрадуешься тут. Вышел медведь из кустов, встал для солидности на задние лапы и ласково так Лерку осматривает. Решает, значит, с какой стороны его есть-то начинать. А Лерка, как был, замер. С прутиком в одной руке и с тощим портфелем в другой. Был бы прилежный ученик — в портфеле хоть книжки были бы. Всё, какой-никакой, вес. А у него, как назло, в портфеле только альбом по рисованию и дневник. Да и тот с половиной страниц — остальные-то Лерка выдрал. Чтобы не огорчать родительницу неуместными записками от дуры-училки. Камень подобрать? Так толку-то с него… Короче, отбиваться от медведя нечем, а бежать — смысла никакого: медведь лошадь на полном скаку догоняет. Да ещё такой гигант, весь в шрамах-доспехах и обмотанный шкурой раза на два.

Медведь, видать, для себя всё решил и, шагнув вперёд, нежно так Лерку за плечи приобнял. Вздохнул с сожалением — и пол-лица Лерке откусил. Лерка орёт, а медведь жуёт задумчиво: пробует, значится, каков тот на вкус. И вздыхает. Да и как тут не вздыхать-то? Того Лерки ему на один зуб, а зимы ещё о-го-го сколько. Беда, да и только. Жуёт он, значит, и вздыхает. Гру-устно так.

А тут из-за поворота, совершенно неожиданно, какой-то левый лесовоз выныривает. И чего его туда занесло — никому не известно. Может, план горел? Хотя какой у лесовозов зимой план может быть? Скорее всего, начальник не вовремя из запоя вынырнул и, не разобравшись, послал лесовоз в дорогу. И этот лесовоз, такой, поняв, что происходит, как давай бибикать! Медведь, конечно, сильно изумился, но виду не подал. Только жевать, что от Лерки откусил, перестал. До выяснения всех обстоятельств. Лесовоз истерично бибикает, медведь, значит, изумляется. Потом медведь, натурально, опомнился и изумляться-то перестал. В сторонку Лерку отложил, мол, ты полежи тут чутка, пока я выясню, что там стряслось и не надо ли какой помощи. И, переступив через завывающего Лерку, двинул к лесовозу. Да не учёл, что шоферюги-то в Дубовске — сплошь промысловики. Без карабина под сидушкой, да против правил, с досланным в ствол патроном, не ездят. Дураков-то нынче нема. Иди знай, какая годная живность на дорогу выскочит. В магазинах-то мяса сто лет как не найти: мясной отдел в гастрономе за ненадобностью упразднили давно. Положил удивлённого медведя шоферюга пулей в лоб и к пацану объеденному кинулся — жив ли? А тот лишь глазом уцелевшим моргает и орёт чем осталось. Ну, как орёт — пищит зайцем, скорее. Пришлось шофёру-то, как ни обидно, медведя бросить, ветками едва закидав, а самому в больницу с объедком лететь, бибикая во все стороны.

Собрали врачи Лерке всё, что смогли. Даже кусочек носа остался. Ну и глаз. Один. Лерка, как в себя пришёл, мать увидел. Та ему яблок принесла. Сидит на стуле возле Леркиной кровати и плачет. Да Лерка и сам чуть не заплакал. Какие, бля, яблоки, ма? Он даже пить толком не может — больно же, до усрачки! Из подарка новогоднего, что ли? Так там же ещё апельсинка должна быть. И две мандаринки. В следующий раз?

— Ха! — воскликнул заглянувший доктор, собиравший Лерку по частям. — Да ты, пацан, всех переживёшь! Ты ещё всех нас похоронишь! Хы-хы!

И убежал по делам дальше. Лерка, обдумав предложение, осторожно помотал головой. И похороню, подумаешь! Альбом? Хорошо, только карандаши нужно поточить, он-то всё как-то не удосужился. Нарисует того самого медведя. Саньке показать. И как он сам отважно стоит перед разъярённым великаном. С мечом в одной руке и щитом в другой. Нет, с пращой. Типа гладиатор. Как Людмилка на уроке рассказывала. Надо только получше историю обдумать, а то скоро лето и мамка обещалась в Город съездить. В гости к тётке. Своей сестре старшей. Та пусть и ведьма ведьмой, но добрая. У неё и сад есть. Там, глядишь, и Санька отыщется. И чуфнайка… Да и чёрт с ней, с той чуфнайкой. И с Санькой, и с… И тут Лерка и взаправду заплакал. И, кажись, впервые в жизни.