Тинка. Три дня

Тинка работала в скорняжном цехе. Мотя чинил венки в ритуальном. В соседнем помещении, заваленном пестрым железом и фальшивыми цветами так, что едва хватало места для двух мастеров. Цех Моти ютился дальше по коридору, увешанному портретами передовиков и изредка — фотографиями умерших сотрудников в траурных рамках. Сразу за вечно закрытой часовой мастерской и прямо напротив ювелира, старого уркагана с золотыми зубами и татуировкой “они не спят” на веках. Ювелир был с Мотей душно приветлив и зазывал поболтать, когда Мотя проходил мимо. Глядя в его водянистые, но цепкие глаза, Мотя непременно сказывался занятым и разводил руками — в другой раз, обязательно! Стараясь улыбнуться поискренней, ювелир отводил глаза и не настаивал, сплевывая в банку из-под кофе.

Заглянуть в пахнущий свежей кожей и шерстью цех Мотя норовил при каждой возможности. Тинка сидела за машинкой у окна и рассеянно улыбалась. Даже когда при его появлении раздавалась дежурная шутка: «Синицина, женишок пришел!» и все начинали хохотать, Тинкина улыбка лишь становилась чуточку мягче. Она глядела на пунцовое от смущения Мотино лицо и улыбалась, как бы спрашивая: «И правда, женишок, как дела?»

Мотя бормотал что-то наспех придуманное. Обычно насчет проволочки. Мол, нет ли у них, а то кладовщик, собака злая, ушел куда-то, а у меня план… Он так ни разу и не придумал предлог заранее. Войдя в мастерскую, выпаливал про проволочку и, тут же стушевавшись, сбивался на привычную околесицу.

Тетушки, девицы сплошь замужние, постарше Тинки, но все еще не растерявшие охотничий блеск в глазах, лишь вздыхали с плохо скрываемой завистью, глядя на его бестолковость, толкали Тинку в бок: ну, ты чего, Синицина? Смотри, какой славный парень пропадает. Даром, что умом не вышел, зато тюфяк тюфяком и говорить складно не умеет. Все развлечение длинными зимними вечерами. Посидите, помолчите вместе. Детишек настрогаете. С десяток. Глянь, какой он тощий. Вся сила в корень, небось, пошла. Обычно на этом месте Мотя махал рукой и уходил, проклиная собственную ненаходчивость и чужие острые языки, грозившие ему неминуемым вымиранием от неизбежного одиночества.

Иногда Тинка приходила на работу с дочкой, походившей на нее как две капли воды: вьющиеся черные локоны и ярко-синие, большие глаза на каплевидном лице с аккуратным, едва приметно вздернутым кончиком носа. Вот только она, в отличие от Тинки, никогда не улыбалась. Иногда, глядя на её насупленный лоб, Тинка вздыхала так, будто по ночам не спала вовсе, и, шутя для тётущек, говорила, что не боится остаться одна, боится, что Наська так и вовсе разучится смеяться.

Тетушки, радостно воркуя, тут же принимались разгребать меховые обрезки на большом столе в углу мастерской, освобождая место, и вручали Наське припасенные для таких случаев коробку карандашей и большой альбом для рисования.

Мотя такие дни просто обожал. Ведь язвы-тетушки, чтобы не смущать ребенка, не доканывали Мотю дурацкими шутками.

— Что ты рисуешь? — спрашивал он, подсаживаясь. Наська с серьезным видом пододвигала альбом, и они разглядывали рисунки, пока не приходил начальник Валера и не гнал Мотю на рабочее место:

— План за тебя, бездельник, кто будет выполнять? — и, отвесив ему шуточный подзатыльник, подмигивал девочке своим единственным глазом: — Что, мешал тебе этот оболтус? В следующий раз сразу меня зови!

Начальник, вообще-то, заглядывал в ту мастерскую тоже не просто так: у него были какие-то шашни с начальницей цеха Надеждой. Валера был женат уже в третий и, по закону, последний раз. Никаких, увы, надежд.

День первый

Они пили на Тинкиной кухне чай, болтая о том о сем. Моте ужасно не хотелось уходить. Спохватившись, Тинка взглянула на часы и пошла укладывать Наську. Девочка ушла без капризов: надо так надо. Мотя читал, прихлебывая чай, и, не глядя, отщипывал понемногу от рогалика, лежавшего на блюдце. Тинкин чай остывал в чашке с сидящей на ветке канарейкой. Он подливал себе еще раза два и читал дальше о приключениях бродяги, занесенного на Марс волей случая на спине дракона.

— Ну, вот и все, — сказала Тинка, — заснула.

— Она у тебя — чудо, — сказал Мотя, отставив чашку и сгребая крошки с блюдца.

— Мо-оть, поздно уже… — сказала Тинка, так и не присев за стол. — Мне утром вставать рано.

Она постояла у стола, глядя мимо него, туда, где утром начинался привычный круг — цех, магазины, Наська, — и только потом вздохнула: — Ладно. Будешь уходить — захлопни дверь.

Мотя на подгибавшихся ногах подошел к спящей на кушетке у окна Тинке. Присел рядом с ней на покрывало. Тинка молчала. Мотя не мог понять в полутьме, спит она или нет. Кончиками пальцев коснулся Тинкиного плеча. Она не пошевелилась. Спит. Вздохнул огорченно. И стал как можно осторожней поглаживать её руку, чтобы… — Ну что с тобой делать! — неожиданно прошептала Тинка и резко повернулась к нему.

Застигнутый врасплох Мотя молчал. А что, уж он-то точно не знал, что с ним нужно делать. Он пытался разглядеть ее глаза, чтобы понять — шутит она или нет, но не смог. Да он и днем-то не был в состоянии понять, когда она шутит, а когда нет: ее глаза смеялись всегда. Она еще раз вздохнула и, отведя Мотину руку, прошептала: — Раздевайся. И, встав как была, в ночной рубашке до пят, ушла в ванную комнату. В дверях на секунду оперлась плечом о косяк, будто прикидывая, не ослабла ли она на голову, что впускает в свою аккуратную, до смешного взрослую жизнь ещё одну глупость, но всё равно щёлкнула выключателем и скрылась.

Прислушиваясь к шуму льющейся воды, Мотя лихорадочно сдирал с себя все, боясь, что она передумает и, вернувшись под бравурные звуки сливного бачка, возмутится: «Это еще что такое?»

Застопорился Мотя на трусах, пытаясь понять — «раздевайся» относится к тому, что он завалился к ней в постель одетым, и она готова пустить его на остаток ночи досыпать под одеяло? Тогда снятые трусы будут расценены как… как…

Она задержалась на секунду в дверях. Разноцветные зайчики от лампы, светившей дальше по коридору, прорвавшись сквозь бамбуковую занавеску, вспыхивали на каплях воды на её левом плече. Сердце его собиралось выскочить из груди. Мотя не знал, за что хвататься в первую очередь. За разбушевавшееся сердце или за окаменевшее естество. Тинка взглянула на безмятежно спавшую в кроватке, стоявшей в углу комнаты, дочь. Наклонившись, осторожно поправила одеяло. На спине, на самой границе загара, от набегавших зайчиков волшебным поясом поблескивали бриллианты-капельки воды. Взглянув на Мотю, Тинка прижала палец к губам: тсс!

Окаменевший Мотя лежал на кушетке поверх легкого покрывала. Залезть под него он не рискнул.

Свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь неплотно задвинутые шторы, трепетавшие от легких прикосновений ветерка, превратил ее в марсианскую принцессу. Мотя всматривался в темное пятно лица приближающейся Тинки, окруженное копной растрепанных волос, боясь отчего-то опустить глаза ниже. Ее глаза едва заметно поблескивали. Мотя тонул в них без всякой надежды на спасение.

— Ты еще одет? — изумилась Тинка. Мотя с шумом втянул воздух, но она зажала ему рот ладошкой: — Ш-ш-ш! Тихо ты, медведь!

Мотя кивнул и принялся лихорадочно стаскивать с себя трусы, единственный предмет гардероба, остававшийся на нем.

Она вдруг замерла, но Мотя был неутомим. — Ты… Ты что, кончил? — спросила она, отодвигая Мотю, пытаясь рассмотреть его лицо. — Д-да, — пропыхтел Мотя, продолжая яростно двигаться с неумолимостью паровой машины.

Она ловким движением выскользнула из-под него. — Вот черт! Я сейчас.

Вернувшись из ванной, Тинка легла рядом с Мотей, неожиданно крепко обняла его и, чмокнув в нос, сказала с сожалением: — Знаешь, уходи. Мне только не хватало, чтобы Наська тебя тут утром застукала.

День второй

Мотя, сославшись на придуманную на скорую руку болезнь, на работу не пошел. Бросив трубку телефона, он бродил по квартире кругами, пока ноги не стали отваливаться от усталости. Телефон зазвонил в тот самый момент, когда Мотя медленно опускался на старое кресло с изрядно потертой зеленой обивкой и погрызенными когда-то собакой деревянными подлокотниками.

— Я отвезла Наську к бабушке на несколько дней. У тебя на работе сказали, что ты заболел. Что-то серьезное?

В голосе её звучала тревога и участие. Он уже и не помнил, когда в последний раз ощущал участие к собственной персоне. Участие коснулось его горящего лба теплой ладошкой, и он зачастил: — Я сейчас, я не… просто, я, я сейчас.

Мотя положил трубку и кинулся к дверям, натягивая на ходу оранжевую ветровку.

Они не разговаривали. Мотя только ойкнул раз, скорее от неожиданности, чем от боли, когда Тинка куснула его за нижнюю губу.

Они сцепились друг с другом, как боксеры в клинче, и никто в мире не мог их развести по углам. То, чем они занимались, скорей походило на отчаянную борьбу без правил. Не на жизнь, а на смерть. Иногда Моте казалось, что это он её держит, но по тому, как она вцеплялась в него мертвой хваткой, было видно — она не хотела выпускать из рук ту редкую жизнь, в которой можно хоть ненадолго быть не только матерью и работницей и… просто быть собой. Лишь легкий ветерок из открытого настежь окна изредка возвращал их в реальность, из которой они тут же совершали новый побег, не слыша ни звуков погони, ни криков конвоиров, ни сиплого лая неумолимо настигавших их сторожевых псов.

День третий

— Привет, а я сегодня и правда заболел… У меня, кажется, ангина. Вот… коняком лечусь… Мотя в одних трусах выразительно сипел в телефонную трубку. Вчерашние ласки сквозняка не прошли даром. Тинка молчала.

— Ты еще там? — Да, — ответила она. Помолчав, добавила: — Ты знаешь, мы сейчас придем. — Мы? — хрипит Мотя в трубку. — С Наськой. Пришлось ее забрать от бабушки — они не ладят. Какая у тебя квартира? — Шестьдесят шесть. Дом… — Да, дом я помню. Мы скоро.

Тинка шествовала по двору, улыбаясь своей обычной неземной улыбкой. Рядом с ней решительно шагала хмурая Наська. Мотя заметил их, когда они только вышли из-за угла соседнего дома, угрюмой пятиэтажки, с балкона второго этажа которой за ними наблюдал старый Мотин товарищ — гималайский медведь, живший там безвылазно уже второй год. Мотя с ним здоровался каждое утро, проходя мимо. Медведь в ответ благосклонно кивал.

Мотя видел, как Тинка махнула рукой, показывая Наське, куда они идут. Та кивнула. Они прошли песочницу, прикрытую от воображаемого ненастья (в Дубовске всегда прекрасная погода) большим деревянным грибком.

— Наськ, а может ты в песочнице хочешь поиграть? — Но у меня ничего нет, — рассудительно сказала Наська, — даже лопаточки. — А пластмассовая тебе подойдет? — спросил Мотя. — У меня, кажется, есть такая.

Наська внимательно посмотрела на него, перевела взгляд на мать, сидевшую в кресле с незажженной сигаретой в одной руке и чешской хрустальной пепельницей в другой. Вздохнув, согласилась: — Хорошо. Я пойду. И, отложив карандаши и бумагу, встала из-за стола и направилась к двери. К явному неудовольствию Салазара, огорченно мяукнувшему вслед.

Вообще-то, обычно Салазар звуков не издавал, считая это ниже своего достоинства. Впрочем, он много чего считал ниже своего достоинства. Например, обращать внимание на людишек. Он терпел лишь избранных, да и то недолго, позволяя провести раз или два ладонью по его дергавшейся от прикосновений спине, прежде чем прольется кровь.

— Погоди! — крикнул Мотя. — Я сейчас!

И, запрыгнув на зеленую табуретку, стащил, нащупав на антресолях в прихожей, между так и не подшитыми валенками и банкой с засохшими белилами, синее пластмассовое ведерко. В ведерке, ко всеобщему облегчению, лежал полный песочный комплект: лопатка, грабельки и несколько формочек: треугольник, звезда и плоская блямба непонятного назначения.

— Вот! — вручил Мотя ведерко. — Держи!

Наська, проинспектировав содержимое ведерка, вздохнула: — Синее. — Выразительно посмотрела на непутевых взрослых. Вздохнула: — Я же не мальчик. — А сейчас на улице никого нет, — успокоил ее Мотя, — не переживай.

Наська ушла, и они, закрыв за ней входную дверь, молча двинулись в спальную комнату, сбрасывая с себя одежду по дороге.

В соседней комнате громко тикали настенные часы.

Мотя едва успел прошептать: «у меня ангина…». Тина поцеловала его в лоб и прижала палец к губам, призывая хранить тишину. Они снова вцепились друг в друга. Тина снова поцеловала его, как Мотя ни уворачивался, в губы.

— С ума сошла, — прохрипел он, — заразишься ведь! Ангина заразна, я читал.

Она не ответила. Встала с дивана и подошла к окну посмотреть, как там Наська. Выглянула, прячась за занавеской. Мотя смотрел на ее голую спину, уже ничуть не робея. Перевел взгляд ниже, на молочно-белые ягодицы. На правой — маленький прыщик в ложбинке. Достаточно протянуть руку, чтобы коснуться. Он даже потянулся, но отдернул руку в последний момент.

Удостоверившись, что в песочнице все в порядке, Тинка плюхнулась в кресло и отхлебнула Мотин коньяк из горлышка.

— Завтра Николай возвращается, — сказала она вдруг скучным голосом.

Мотя замер.

Тинка еще раз приложилась к бутылке и пожала плечами. — Я… замуж выхожу. Не за сказочного принца. — Она махнула рукой. — Хочу чтобы Наська хоть иногда видела, как взрослые вместе смеются, а не только как мама сваливается с ног. — Что? За… Кого? Почему? — Я же говорила.

Мотя молчал. Тинка махнула рукой: — Он хороший человек, ты не думай. Смешит меня все время. Представляешь, — она едва заметно оживилась, — с ним даже Наська улыбается. Через два дня расписываемся, а свидетеля-то тю-тю. Он своему единственному другу предложил, а тот, представляешь, отказался. — Она замолчала. Мотя молчал тоже. Тинка вдруг всхлипнула: — Вот же дерьмо…

Мотя ощутил внутри себя зияющую пустоту, заполнить которую было решительно невозможно.

Она медленно одевалась, вертя каждый предмет одежды в руках, как будто впервые его видела. Мотя, напялив трусы, сидел на диване и крутил обломок карандаша, поднятый с пола.

— Я… не смогу вам помочь, — сказал Мотя. — Погоди, — встал он, — сейчас. А у… него что, больше некого попросить? Ты же знаешь, я уезжаю на днях — вот и билеты купил. Уже.

Собравшись с мыслями, выдвинул ящик из письменного стола. Открытка лежала сверху, на старом журнале. На открытке дилижанс. На козлах кучер в огромной черной шляпе. Из окна дилижанса выглядывает девушка с яркими голубыми глазами, ужасно похожая на Тинку. Это и привлекло его внимание в почтовом отделении, куда Мотя, бесцельно слонявшийся по городу в поисках чего-то запоминающегося, забрел больше от отчаяния, чем по здравому размышлению. Он долго думал, что лучше написать, но так и не придумав, решил все сказать при встрече лично. И про училище, и про снятую для него… для них комнату.

— Спасибо, — сказала Тинка, повертев неподписанную открытку. — Он тут ни с кем особо не общается. — Не могу ничего придумать. — Наверно так даже лучше, с кем-нибудь с работы договорится.

Тина, уже полностью одетая, отстраненно сидела в кресле. Мотя затолкал авиабилеты — два полных и один детский, лежавший в ящике стола, под журнал. На настоящий Ту-104, с надписью «Аэрофлот», с изображением самолета, летящего над горами, он купил билеты в тот же день, когда пришел в мастерскую. В тот же день, когда Тинка пришла с дочкой. Он не знал, что делать с билетами. Он не знал, что делать с собой. Он не знал, что делать с Тинкой.

— Надо идти, — сказала она, вставая, — куча дел и… Ну, сам…

Махнув рукой, Тина медленно пошла к выходу. Провела кончиками пальцев, проходя мимо книжного шкафа, по истрепанным обложкам серии «Мира Приключений», стоявших вразнобой на верхней полке. Эти корешки она знала наизусть - у нее в шкафу стояли такие же, и пару раз почти всерьёз представляла, как было бы легко взять и уйти в какой‑нибудь из них вдвоём. Но теперь лишь провела по ним пальцами и пошла дальше, к двери. Так и не обернувшись, Тинка вышла из комнаты. Замерший Мотя услышал длинный скрип входной двери и, после бесконечной паузы, выстрел захлопывающегося замка.

В открытую дверь комнаты проскользнул Салазар и, мельком взглянув на Мотю, заскочил на подоконник. Неулыбающееся, неожиданно чужое лицо Тинки стояло у Моти перед глазами. Ее глаза… Он зажмурился и помотал головой. Салазар сидел на подоконнике и пристально смотрел на него. Мотя равнодушно удивился такому вниманию. Он изобразил, что стреляет в кота из воображаемого пистолета: «Бах!». Салазар замер, и Моте показалось, что кот сейчас и правда свалится замертво от его выстрела. Но тот, фыркнув, запрыгнул на распахнутую форточку и, повернувшись к Моте спиной, снова замер, разглядывая что-то на улице и изредка нервно подергивая хвостом.

Мотя судорожно втянул в себя воздух, поняв, что не дышит. От движения воздуха рассыпалась кучка остывшего пепла на захламленном подоконнике.

Мотя поднял с пола оброненный Тинкой носовой платок с вышитой монограммой «А.С.» и, вздохнув еще раз, попытался унять дрожь в руках.

Положил, разгладив ладонью, платок на стол, рядом с рисунком. Он сделал этот набросок вчера вечером, придя домой. Стоя у стола, на первом попавшемся обрывке бумаги. Огрызок старого карандаша отыскался случайно. Лицо хохочущей Тинки, обрамленное растрепанными волосами. Мотя повертел рисунок в руках, пытаясь понять, что в нем не так. Достал из рюкзака альбом с приготовленными работами и положил в него рисунок. Уже завязав веревочки, понял — глаза. В них было то самое выражение презрения, что он когда-то так пытался добиться, срисовывая проклятого льва из книжки, и вот сейчас…

Он взял в руки билеты, купленные вчера утром, и, проверив еще раз, кинул обратно в стол. Дерьмо… Медленно опустился на диван. Посмотрел на спину сидевшего в форточке кота. Перевел взгляд на стоявшую на полке статуэтку приготовившейся взлететь цапли с лягушкой в клюве и отбитым крылом. На полке, между цаплей и недоделанным осциллографом, тюбиком окаменевшего клея и обломком крыла. Вновь подняв ставший неимоверно тяжелым воображаемый пистолет, пустил себе пулю в правый висок.