Лосев. Утес

– Лосев. Можно Лось, но лучше – Лосев.

Парень в чёрной кожаной куртке, предмете Мотиной давнишних мечтаний, сидел на спинке скамейки в позе Роденовского мыслителя и смотрел на детскую площадку. Площадка была пуста. Легкий ветерок лениво перебирал чёрные, как смоль, длинные волосы Лосева. Мотя вернул ему спички. Плюхнулся на другой конец влажной после ночного дождя скамейки и принялся выдувать кольца. Получилось три. Мотя осторожно попытался запустить сквозь них струйку дыма, но пока он прицеливался, кольца разбрелись куда попало, и вскоре рассеялись без остатка.

– Курево есть? – спросил Лосев. Мотя, не глядя, протянул ему смятую пачку.

– Последнюю даже милиционеры не забирают, – вздохнул Лосев, выуживая сигарету и возвращая пустую пачку “Родопи”.

– Бери, у меня ещё есть.

Лосев закурил и снова уставился на песочницу.

– У меня было синее ведёрко, – сказал он и вздохнул.

– У меня – тоже, – сказал Мотя, затягиваясь. Курить не хотелось, но больше делать было нечего. – А еще лопатка.

– Лопатки у всех были, – откликнулся Лосев, задумчиво поглаживая длинный и прямой, как у Гоголя на иллюстрации в учебнике, нос, – а может мне её из титана сбацать? У нас в цех титан листовой завезли, все себе лопаты на дачу мастерят. Вот думаю – для песочницы пойдет?

– Отчего бы не пойти. – Отсыревшая сигарета, злобно потрещав, затухла, и Мотя, сплюнув табачную горечь, снова принялся шарить по карманам в поисках спичек. – Ею и по башке треснуть – не сломается.

– Вот и я о том же. Главное, чтобы не ребром.

– Череп расколет наверняка. Я такие видал.

Лосев взглянул на Мотю внимательней.

– Где работаешь?

– Кладбище.

– Череп можешь достать?

– Человеческий?

– Мне собачий ни к чему. – Лосев спрыгнул со скамейки и затоптал окурок. – Чернильницу нужно сделать. Писателем буду. Без чернильницы никак. Я уже и эскизы набросал. Череп вот подходящий найти не могу.

– Заброшенное кладбище, – сплюнул Мотя. – Говно вопрос.

Плевать сквозь щербинку между зубами было его коронным номером. Плевок вышел шикарным, но Лосев не обратил на него никакого внимания.

– Где? – спросил он и Мотя понял, что тот готов отправиться туда прямо сейчас.

– Завтра. – Мотя тоже встал. – С утреца и сгоняем.

– А почему не сейчас?

– Тороплюсь. Девушка, – солидно вздохнул Мотя. – Велено не опаздывать.

Мотя впервые попал к Тинке в гости, когда у Начальника Валеры в руках взорвался паяльник. Он, отправив громогласного Витю доставить готовый заказ очередным безутешным родственникам, паял парадный венок к празднику основания города. Венок был очень важным заказом, и Валера, член городского совета, не доверяя никому, собирал его самолично. Мотя был один в мастерской в тот день и запаниковал, но, прибежавшая на крики начальница Тинки, взяла спасение временно ослепшего Валеры в свои железные руки. Она отрядила Тинку в помощь Моте – проводить Валеру домой и позвонила в Наськин детсад. Ехать в больницу Валера наотрез отказался, а встречаться с его женой, Надежда, по понятным причинам, и вовсе не горела желанием. Сопроводив Валеру и удостоверившись, что он в надежных руках, они кинулись забирать Наську из сада – было уже совсем поздно. Уже у самого её дома, Тинка, помявшись, пригласила Мотю заглянуть на чай. С тех пор Мотя всё никак не мог решиться сказать ей, что она ему… что он ей… В общем, не мог и всё тут.

– Мне тоже, – сказал Лосев и посмотрел на часы. – Черт, через пятнадцать минут нужно быть. Она у меня такая строгая, просто жуть. Да ещё и в магазин заскочить. – Он выволок из кармана мятую бумажку и помахал ею. – Тебя… это, как? Ну, зовут? Я вечно имена забываю.

– Тим, – заторопился Мотя, – это только для тех, кто… когда… Но Лосев уже торопливо шёл по дорожке, ведущей к городскому парку.

Они сидели на утесе, на полпути к водопаду. Огромное море, образовавшееся после того, как плотина перекрыла речушку, протекавшую по распадку, лежало у их ног, метрах в двадцати ниже обрыва. Не доходя до серпантина, бегущего по склону сопки к бывшему водопаду, были оборудованы пляжи. На пляжах загорали и купались лишь местные стариканы. Те, кому было за тридцать и уже лень двигаться дальше. А дальше уже было их царство. Свободы и приключений. Во-первых, там была Скала, на которой они сейчас сидели. С неё ныряли только самые отчаянные. Даже самоубийцы обходили её стороной. Далее, в получасе ходьбы — мост через бывшее русло речки, заполнившей за несколько лет водохранилище и бесследно растворившейся в своём потомстве.

Десятиметровая высота. Здесь ныряли все. Почти все. По крайней мере, те, кто боялся услышать в спину презрительное: «трус, с моста не нырнул. Даже не с перил. Даже солдатиком». Выше по затопленному ручью — водопад. Когда-то огромный, метров пятнадцать высоты, а теперь, после затопления, — просто перекат, с бездонной пропастью под ним. Там всё пытались донырнуть до дна. Никому не удавалось, хотя некоторые и норовили схитрить: ныряли, зажав камешек в руке, чтобы, вынырнув, продемонстрировать его всем — Вот! Но таких было немного, все знали, что даже самые отчаянные ныряльщики не смогут погрузиться так глубоко, чтобы хотя бы разглядеть дно.

– Я женюсь. – Лосев обронил камешек, который крутил в руках. – В Город вот, сгоняю и женюсь.

– А и, а… как, как она? – спросил Мотя. Так, на всякий случай. Мало ли. – Я… я её знаю?

– Я ей официально предложение сделал, – сказал Лосев и, подумав немного, добавил: – Она приняла.

– Но ты же, вроде, хотел учиться? – удивился Мотя и швырнул камешек в воду.

– Интересно, – сказал Лосев, – тут как?

– Метров пять прямо под скалой. Чуть подальше – все двадцать.

– А ты откуда знаешь? – подозрительно спросил Лосев. Вариант, что Мотя уже прыгал со скалы, не приходил ему в голову.

Лосев посмотрел на далёкую отсюда воду.

– Мне семейную жизнь начинать надо, сам понимаешь – ответственность.

И, сплюнув вниз, подсел к маленькому костру, на котором они жарили лапки пойманных лягушек. Лапки были несравнимы с их аппетитом, но ничего с собой они не прихватили, когда Лосев предложил пойти искупнуться. Ещё была змея, довольно крупный полоз, необдуманно выползший погреться на солнышке. Мотя не подумав, размозжил ему голову камнем, но ножа с собой не оказалось, а разделывать змеюку без ножа было лень.

– Пришлось к папаше на поклон идти, – сплюнул Лосев. – Вчера с ним по телефону говорил. Завтра еду в Город. Дня на три-четыре. Приготовить всё надо. Будешь свидетелем на свадьбе, Тим?

– Меня же не будет, – сказал Мотя с сожалением. – У меня в Н-ске документы в училище приняли. С девушкой нужно поговорить, она ещё не знает, что я уезжаю. Может, оно и к лучшему.

– Жаль, – сказал Лосев. – Она — особенная. Познакомились бы. Аля говорит — давно пора.

– Моя тоже, – отчего-то осипшим голосом сказал Мотя, задрав подбородок. Хотя он даже и не заикался перед Тинкой ни о каких отношениях. – Сегодня же схожу, – решился он. – Вечером загляну. Так ты что, и правда решился переезжать?

Лосев жил на окраине Дубовска в однокомнатной квартире, оставшейся ему после смерти матери. Лосев-старший, никогда не живший с ними, был Очень Большим Начальником в Дубовске, пока его не забрали в Город, на повышение. Там он стал просто Большим Начальником. Хотя и не столь большим, как раньше, но и не маленьким совсем. Лосев несколько раз предлагал Моте помощь с училищем: «ему один звонок сделать», но Мотя не хотел, чтобы ради него Лосев шёл на такие жертвы.

Лосев-старший, официально — отец двух квёлых девиц, жаждал наследника своей власти и делал всё, чтобы этого добиться. Лосев же младший, будучи бастардом гордым, хладнокровно пресекал все поползновения проникнуть в его личную жизнь. После седьмого класса, несмотря на приличные оценки, Коля Лосев, выпятив челюсть и не обратив никакого внимания на уговоры матери — секретарши директора завода, отправился в ремеслуху. Выучился на сварщика и стал работать в подсобном цеху химзавода и учиться в вечерней школе. Папаня ему, разумеется, помогал. Но из всего присылаемого Лосев лишь однажды согласился принять пару вещей. Настоящие джинсы и кожаную куртку. В Дубовске их купить было невозможно. За любые деньги. А ехать в Город — сутки на дилижансе по перевалам, горным дорогам и полным бандитами лесам. Всё остальное из присланного мать продавала по знакомым: жить-то на что-то было надо.

– Папаша счастлив. Должность мне организовал. Квартиру. Сейчас двух, а, как только диплом получу – трёхкомнатную подгонит. — Сказал Лосев, сморщившись, — Козел. Если бы не… Ради неё, я даже… Да хоть на Луну. — Он длинно сплюнул в чахлый костер и замолчал.

– Ты что, книжек не читаешь? «Тома Сойера», к примеру? – удивился Мотя, глядя на пустые руки Лосева, – ты копать-то, как собираешься?

– А что, и копать придётся? – Лосев задумался. Почесал в затылке. – Я слыхал, там черепа и на поверхности валяются. Мотя, на всякий случай, не стал выяснять источник его знаний. И махнул рукой в направлении кладбища, что было за Змеиным распадком.

– Я там черепов не видел, – предупредил Мотя Лосева, – только заброшенные могилки.

– Не важно, – мрачно ответил Лосев, – на месте разберёмся.

Поляну с кладбищем Мотя отыскал быстро. Холмиков было всего пять или шесть. Раз в десять меньше, чем он когда-то насчитал в сумерках. А может, это было и другое кладбище? Лосев, попрыгал на ветке, отламывая её от поваленного дерева, доедаемого мхом. Добыв орудие труда, Лосев принялся шуровать им, пытаясь пробиться сквозь мшистый холмик, выглядывавший из высокой травы, посреди поляны. Мотя устроился на бугорке, стоявшем на самом краю, прямо под старым пробковым дубом. Привалился к бугристому стволу и закурил, поглядывая вполглаза на Лосева. Курил и думал, что тем летом шансы с девушкой таки были, а он их профукал, как последний фраер. И от столь неуместных в подобном месте мыслей, ему вдруг стало жутко и к горлу подступила тошнота. Он даже застонал потихоньку.

Чингачгук, сидевший на корточках неподалёку, разложив лук и стрелы, готовился к походу. Глянув на Мотю, покивал неодобрительно и принялся полировать наконечник копья: того и гляди медведь выбредет из леса.

– Есть! – крикнул Лосев. Мотя удивился. – И даже копать не пришлось, Тим. – И показал найденный череп. Тот был маленьким, «детский что ли?», мелькнуло у Моти в голове. Подойдя, он выдохнул:

– Соба-ачий.

– Сам ты – собачий, – фыркнул Лосев, – ты когда видел собачий череп в последний раз, а? Тоже мне, биолух доморощенный.

Мотя признался, что давно. Пожалуй, недели две назад. Но да, этот на собачий, разве что, размерами похож.

– Это… – протянул Лосев. – Это – медвежий. Гималайский. Они мелкие. Смотри, какие клыки!

Мотя и без него знал, что гималайцы мелкие. В Дубовске одно время мода была: промысловики, завалив по запарке медведицу, медвежат с собой притаскивали. В основном, гималайцев, хотя некоторые и бурых держали, пока те не вымахивали до трёхметроворостых дубин, готовых от тоски в любой момент отчебучить всё что угодно. Да хоть и сожрать своих хозяев — всё какое-то развлечение. Что, пусть изредка, кстати, да и случалось. Но их никто и не жалел. Хозяев-то.

Клыки на медвежьем черепе были так себе. Обычные собачьи клыки. Но Мотя не стал ему перечить, и они пошли обратно. Мотя домой — у него, по случаю выходного, была припасена книга, читанная всего раз десять, а Лосев к своей девушке, Але.

– Ты что, череп к ней притащишь? Она же тебя выгонит. Моя – точно выгнала бы.

Лосев признался, что он как-то не подумал. В том, что Аля его дождётся, Лосев не сомневался ничуть. Осталось обдумать окончательный дизайн чернильницы. Инкрустировать его? Чернёное серебро! У него осталось от бабушки черкесское украшение. Буквами из чернёного серебра вывести над глазницами её имя! Он представил, как сидит за столом в их новой квартире, а она подходит сзади, обнимает. И смеётся тихо над его плечом, глядя, как буквы её имени складываются в слово любовь.