Пещера

Распадок назывался Змеиным. Змей там и правда было хоть отбавляй. Распадок лениво вытянулся, похрустывая суставами, с запада на восток, пятками прямо к рукотворному морю. Много солнца весь день, потрясающий, белоснежный пляж у места впадения ручья в водохранилище – место для купания просто замечательное. Радостно текущий по распадку ручей с кристально чистой водой. Не распадок – мечта. Идеальное место для детских летних лагерей и привольной жизни змеиного сообщества. Ими тут кишмя кишело. И детьми, и змеями. Главный городской летний лагерь змеям совсем не мешал. Так, докучал немного. Настолько немного, что и укушенных в каждую смену было всего ничего. Так, что и люди на змей тоже не особо обращали внимания. Ползают и ползают себе. Под ноги смотри, чтобы не наступить случайно и всех делов. Просто сказочный остров посреди океана тайги, куда лишь изредка забредали редкие путники.

Мотя работал в лагере киномехаником. Во вторую смену. Тарас пристроил его вместо себя, выловив на улице и наобещав златые горы. Бесплатное питание, классный отдых и… Черт, ты же уже, как бы, взрослый? В каком классе? Девятый… У-у! Короче, там такие телки! И осмотрев скептически тощую фигуру, нависавшего над ним Моти, добавил: заодно и отъешься, хоть…

Услышав про телок, Мотя немедленно согласился. Да и все равно дома делать было нечего. У самого же Тараса были какие-то, никому не понятные, дела в Городе.

Вечерами, после школы, Мотя уже не первый год ходил на кружок киномехаников. На вечерние сеансы его все еще не пускали: не дорос, салабон! А из кинобудки он мог смотреть всё, что угодно. Да хоть фильмы до шестнадцати. Мотя разжигал угли в допотопных проекторах и перематывал плёнку перед показом, заодно, склеивая порванные места и вырезая для коллекции кадры с голыми женщинами, пока киномеханик, ростом метр с кепкой и владелец оглушительного баса по совместительству, пытался потискать в аппаратной второго киномеханика, стройную миниатюрную брюнетку. Нина – дама, по Мотиному разумению, очень красивая, но уже пожилая – за двадцать, да к тому же, безнадежно замужняя, вяло отбивалась, а Тарас, слегка картавя, взревывал на весь Дубовск, вразумляя несмышленую Нинку, обещая ей неземное блаженство. Но, то ли она его предложения уже опробовала, и ей было не интересно, то ли, что, скорее всего, он ей был попросту скучен, как мелкий вечерний дождь по дороге с работы. Вроде и сыро, но и зонтик раскрывать ещё нет особых причин. Она меланхолично посылала, куда подальше любвеобильного Тараса и шла помогать Моте с плёнками. Войдя в перемоточную, Нина демонстративно закатывала глаза, затем, подмигнув Моте, произносила дежурную реплику: «Вот же кобелина!» Следом вваливался неунывающий кобель-Тарас и, схватив катушки на первые два поста, шлепал по заднице, даже не старавшуюся увернуться, Нину и убегал со зловещим пиратским хохотом в аппаратную – скоро начало сеанса.

Тараса, на самом деле, звали как-то иначе. Когда в городе устраивали что-нибудь, где требовался микрофон и колонки, Тарас был главным по звуку. «Раз-два-три» – орал он для проверки в микрофон и эхо радостно подхватив: «Тарас-два-три!», неслось по всей округе, не забывая заглянуть ни в один укромный уголок, оповещая: «Тарас здесь!» Тарас на эхо не обижался, лишь посмеивался: «Да и фиг с ним». Вслед за эхом его так звали и все остальные. Его же настоящее имя появлялось лишь в платежной ведомости, да и кто в нее заглядывал, кроме его жены, да и то, вряд ли.

– Я ему буду пленку привозить, а киномеханик он отличный. Мой ученик, – уговаривал Тарас своего старого друга – начальника лагеря, разливая остатки водки по стаканам, – и, прикинь, не пьет! Пока.

И начальник махнул рукой:

– Черт с тобой, раз уж не пьет.

– Зуб даю! – крякнул Тарас, утирая рот тыльной стороной ладони. – Не пожалеешь.

Начальник. Начальником лагеря, а так же Царем и Богом в одном лице, был кладовщик из третьего цеха химзавода. Как так повелось, что начальником был он, никому не известно. Много лет назад он просто пришел в строящийся еще тогда лагерь и, показав бумаги прорабу, ответственному за стройку, принял на себя руководство. Прораб, длинно сплюнул, но, бумагу оценив, решил покамест не бузотерить. Потом, поговорив со знакомыми, и вовсе новоиспеченному начальнику не смел перечить. Поддакивая при каждой возможности и стараясь в глаза не смотреть. Во избежание.

Митрич, правил в лагере железной рукой. Митричем начальника звали все до единого. От самого мелкого пацаненка из двенадцатого отряда дошколят, до старой ведьмы Клавки, давно уже, по общему мнению, выжившей из ума, что мыла полы в спальных корпусах и наводила порядок в домике Митрича. Он был суров, но справедлив. Мечта, а не начальник.

Особо он опекал студенток из Городского Пединститута, которых присылали к нему на летнюю практику. Как собственных дочерей, которых у него не было. Сам Дубовск и его окрестности были местом глухим, и в основном там жили бывшие арестанты, вышедшие на УДО, да так и не собравшиеся уехать на материк, когда срок приходил. Да еще вольнонаемные, что приехали за длинным рублем. И найдя его тут, обнаружили, что вожделенный рубль отчего-то исчезает быстрее, чем они успевают его получить в кассе. Да и тут было всё не так уж и плохо. Разве, что съездить в гости к оставленным на материке родственникам, было самой настоящей одиссеей.

Студенток никто не смел обидеть, и бесчисленные племянники и племянницы Митрича поступали в институт без всяких проблем. Мотя, томимый одиночеством и целым букетом очень простых, но трудно реализуемых желаний, переборов застенчивость, неожиданно для себя уговорил одну из студенток-практиканток, отрабатывавших трудовой семестр воспитательницами младших групп, смуглую, дылдистую девицу, стрелявшую по сторонам выразительными карими глазами, прогуляться. Всё лето она горбилась над тетрадками и чужими драками, вытаскивая своих малолетних бандитов из песочниц и кустов, и уже сама не понимала, кто кого сдаёт в этот лагерь — детей родителей или наоборот. Предложение было сделано прямо под огромным транспарантом: “Решения 22-го съезда КПСС в жизнь”. Ну, типа, посмотреть на местные красоты. Заодно и самую настоящую пещеру посетить, предмет гордости Дубовска. Девицу звали, кажется, Анька.

В поживших своё горах, прожигавших последние миллионы лет в дреме и старческом маразме, больших пещер обычно не бывает. Ну, почти не бывает. Так, в виде исключения. Тут же такое исключение водилось. Мотя, однажды совершено неожиданно, увлекшись после одной книжки спелеологией, излазил её вдоль и поперёк. Еще до того, как в клуб спелеологов попал. В клубе, правда, выяснилось, что он не прошёл и десятой её части. Против пещеры, как он твердо знал, никто не смог бы устоять. Анька, поначалу поднявшая его на смех, поломавшись с неделю, взяла да и согласилась, к его огромному изумлению. Сказала, что если уже торчать тут всё лето нянькой, то хоть раз должна выбраться куда‑нибудь, где нет построений и перекличек. И Мотя, немедленно запаниковал. Но тут же взял себя в руки, и принялся готовиться к походу.

Вооружившись фонарём, мотком верёвки и двумя бутербродами, они пошли после отбоя, упросив предварительно её однокурсницу присмотреть за осиротевшей, по их расчетам на несколько часов, группой малолетних бандитов.

До пещеры идти было километра два. По старой дороге, ведущей неизвестно куда. Дорога была грунтовой, в отличном состоянии, вот только никто и никогда не видел, чтобы по ней что-то ездило. На обычной карте она и вовсе не значилась. Только на слепой, засекреченной трёхвёрстке, по которой они бегали на соревнованиях по спортивному ориентированию, она была обозначена. Но куда вела, не знал никто.

В большом зале, у самого входа, громоздились огромные валуны. На одном из них сидела Анька в коротких шортиках, новенькой стройотрядовской куртке и с фонарём в руках. Мотя стоял перед ней в чёрной футболке и рассказывал о пещере, размахивая руками, как ветряная мельница. Его тень металась по изрисованным посетителями стенам и куполу. Самая большая надпись красовалась в гордом одиночестве на десятиметровой высоте, в самом центре купола: «Митька. 1953». Кто такой Митька и, как он смог это написать, было не ведомо никому. Мотя и сам оставил там несколько надписей. Немного пониже. Он их продемонстрировал девушке и предложил написать и её имя рядом. И пока она старательно выводила свечной копотью надпись, воодушевившийся Мотя, рассказал пару душераздирающих историй о коварных колодцах, подстерегающих впереди, жутких, едва проходимых шкуродерах, и длинных, заполненных ледяной водой, сифонах и…

На середине очередной истории про «жуткий колодец» она передёрнула плечами и сказала уже без смеха: — Всё, хватит ужаса на сегодня. Я сюда детей потом вести должна, а не сама по ночам вздрагивать. Пошли наружу, пока я тут насмерть не впечатлилась. Так и не закончив надпись, сунула ему фонарь и кинулась к выходу, только её и видели. Мотя, проклиная свой длинный язык, побрёл следом.

– Отличная кочка, – бодро сказал Мотя. – А давай на ней посидим, перекусим.

– А вот и ещё одна! – обрадовалась Анька. – Чур, моя!

И немедленно села на выбранный ею бугорок посреди поляны. Уже потихоньку темнело, и они себя чувствовали немного неудобно. Аньке было страшно, а Мотя думал – рассказать о тигре, вышедшем однажды к ним из леса или нет?

Мотя, поколебавшись, решил на этот раз промолчать, подсел и, не зная, куда деть руки, неловко приобнял Аньку за плечи. Она, кажется, ничего не имела против. Мотя уже совсем было осмелился погладить её коленку, как она отстранилась и спросила, сжимая дрожащей рукой Мотино плечо:

– А почему тут так много холмиков? Здесь, что – водятся кроты?

Полянка и правда была усыпана продолговатыми холмиками, очень удобными для сидения вдвоем. В легких сумерках, которые, как Мотя надеялся, быстро перейдут в тёмную летнюю ночь (спички, репеллент от мошки наготове; сушняк он присмотрел ещё по дороге; да ещё и один бутерброд остался), они выглядели вполне безобидно. И Мотя уронил небрежно:

– Кроты… Такие холмики разве что крот размером с собаку Баскервилей нарыть сможет. Кладбище же. Заброшенное. Да ты не бойся – они здесь уже все умерли. Давно.

Она дёрнулась, крепче вцепилась в Мотино плечо и выдавила: — Я за них и не боюсь. Кажется. И тут же, будто пожалев, что сказала лишнее, уткнулась взглядом в темноту перед собой. Назад шли в полной темноте. Молча. Освещая дорогу под ногами хлипкими фонарями. Мотя проклинал себя последними словами за глупость, а о чем думала она – он мог только догадываться. Но до лагеря Анька не проронила ни слова, а лица её видно не было.

– Ты что, идиот!? – орал, багровый от огорчения Митрич. – Ты зачем девку в пещеру повел, а? Вам что, тут места не хватало?

– Да, – поддакивал начальник спелеосекции, непонятно как оказавшийся тут. – Кто бы другой, но ты, ты! Столько лет в секции! Ты же прекрасно знаешь, как опасно водить неподготовленных людей в пещеру. Сколько уже народу там погибло, а?

– Выгоню! – продолжал орать Митрич. – Как пить дать, выгоню! Утром и выгоню, сразу после завтрака. Что у нас там на завтрак? Оладьи, кажется. – Он потер нос пальцем. – Да. Надо будет к завтраку еще меда подвезти. Не хватит. О чем это… Вот спелеолога пришлось кликнуть, вас, придурков спасать!

– Я аккуратно, – вдруг очнулся Мотя. – Я только в привратном зале. Дальше ни-ни.

– Идиот, – вздохнул Митрич. – Она бы тебе и тут… – Он замолчал и махнул рукой, прогоняя Мотю из своего кабинета. – Черт, девку бы тоже выгнать надо, но… не могу. Кому бы ее пристроить-то? Кажется, есть одно местечко в лагере у моря…

Аньку к тому моменту уже куда‑то увели. Проходя мимо корпуса, где он пытался спрятаться в тени, на секунду остановилась, но так и не подняла головы — только дернула плечом, как тогда в пещере, и сказала кому‑то из вожатых: — Я сама скажу детям, что завтра уеду.

Мотя той же ночью ушёл домой. Пешком. В обход водохранилища, по горной дороге, как был, в изгвазданной пещерной глиной парадной футболке. Он уже однажды шёл домой так же. Одноклассница подскользнулась и упала в десятиметровый колодец прямо за привратным залом. Они доставали её оттуда несколько часов, размазывая слёзы по грязным физиономиям. Допустить повторение такого он не мог. И не допустил. Пусть и столь дурацким образом. Но ни Митричу, ни кому-то ещё этого не объяснить. Да он, по правде говоря, и не собирался.