Семен. Все будет чики-пики!

– Говно.

– Эй! Мы же договаривались. А ну-ка, не ругайся!

– Да я и не ругаюсь, извини. Но карты и правда говно. Ну, то есть… Они… Он не придет. Ты же это и сама знаешь.

Сеня, стараясь не глядеть на Ханну, бросил карты на стол.

– Да, – голос её дрогнул. Сеня с удивлением посмотрел на неё. – Я знала, что он так со мной и поступит, просто…

Они сидели в просторном загончике посреди зала, огороженном невысокими деревянными перилами. Пол в этом пространстве для игроков в настольные игры был на полметра ниже, чем в остальном зале на втором этаже “Старбакса”. Низкие просторные столы. За соседним, расстелив огромную карту, группа из пяти человек увлеченно играла в какую-то стратегию, передвигая фигурки в средневековых одеяниях. На Сеню с Ханной они не обращали никакого внимания, перебрасываясь странными словечками. Сеня поглядывал на игроков искоса, прислушиваясь к струившейся, как по каменным перекатам горной реки, немецкой речи, но уловить сути игры так и не смог.

– Я бы мог, – пробормотал Сеня, – но…

– Он все сделал, все… Ничего не забыл! – Ханна махнула рукой и зажала ладошкой рот, будто боялась проговориться. Она выдохнула. Руки её безвольно упали. Взяла салфетку из пачки и принялась накручивать её на указательный палец. – Даже прийти не соизволил.

Сеня привстал, свалив чашку с недопитым кофе, стоявшую перед ним на столе. Остатки кофе растеклись по разлинованному листку бумаги для подсчета очков пиренейским полуостровом и потекли тонкой струйкой к лежавшим возле Ханны бумагам. Сеня потянулся через стол – обнять её за плечи, попытаться успокоить, но та решительно отбилась, и он, отпрянув, развел руками и, глупо улыбаясь, опустился на свое место. Собрав листом кофейную гущу, Сеня отложил скомканную бумагу и принялся протирать стол салфеткой. Ханна молча смотрела за его действиями. Сеня огляделся в поисках мусорной корзины. Не найдя, положил грязный комок перед собой.

За столиком у окна сидел пожилой человек азиатской наружности. На нём был старомодный пиджак с кожаными накладками на рукавах. Человек горбился, нависая над расставленными на столе открытым ноутбуком, большой кружкой кофе и круассаном на блюдце. Периодически он улыбался чему-то, обнажая желтоватые крупные зубы, и бормотал в светящийся экран, щуря и без того узкие глаза. Человек крошил круассан и с нескрываемым любопытством посматривал на Ханну с Сеней. «Кореец, наверное», – решил Сеня. Его нервировала назойливость незнакомца, но Ханна…

– Ханн… уш, – Сенин голос дрогнул. – Ты, это, ты только не плачь, а? Ну, тут, как бы, люди.

Он переложил оставшиеся салфетки с места на место, потом вернул их на прежнее. Не поднимая на Ханну глаз, принялся из верхней складывать самолетик. Самолетик вышел кривым, явно непригодным для полетов. Сеня смял его и бросил на стол к кофейному комку. Поколебавшись, вытащил из середины пачки следующую салфетку.

На работе они почти не общались. Да и знакомы были едва ли. По крайней мере, Ханна на него внимания не обращала. Разве что в принтере заканчивался тонер или что-то случалось с паролем на её рабочем ноутбуке. До сегодняшнего дня все так и было. С Сеней сослуживцы вообще предпочитали не общаться без надобности. Он был угрюм и несдержан на язык. Отчего его все еще не выгнали взашей, не знал никто. Жалеют, шушукались, глядя в его удаляющуюся сгорбленную спину, сослуживцы. Да нет, он просто колдун, говорили другие. Смотри, как мертвый принтер ожил, когда он только подошел – точно, колдун.

– Хорошо, – неожиданно согласилась Ханна. Она схватила со стола несостоявшийся самолетик, высморкалась в него и, снова скомкав, бросила на стол. – Вот. Все. Уже все. Я. Не. Плачу. – Она всхлипнула и потерла переносицу. – Распух?

– Не-не, все норм, – соврал Сеня, глядя на её покрасневший нос. – Все нормально.

Глаза у неё были тревожными, как ледяной осенний ветер. На высоких скулах с едва заметным пушком, совершенно, впрочем, не портившим её, проступил румянец. Сеня попытался понять: можно ли этот румянец назвать лихорадочным, как пишут в книгах, или нет? Но запутался в мыслях и решил лучше промолчать. Ханна смотрела сквозь него.

Зал жил своей жизнью. Даже пожилой у окна, кажется, начал терять к ним интерес, погрузившись в свой текст. Люди лениво пили кофе из разнокалиберных чашек, но с непременным логотипом – «зеленая русалка», и зависали в бесплатном интернете – там, где бурлила настоящая жизнь. Wi‑Fi ловился через раз, как и положено в середине двухтысячных, но людям этого было достаточно. Сеня, взяв одну из колод, перебирал карты.

– Может, тогда сыграем? По правилам можно и вдвоем.

– Что? – Ханна, не узнавая, посмотрела на Сеню.

– Ну… да, – Сеня потряс колодой карт. – Ты же меня для пары позвала, нет? Да, я помню, что должен изображать… Хотя, теперь наверно уже не надо.

– Позвала, – Ханна взяла карту из сданных ей. Повертела в руках. Показала Сене: – Дама. Трефы.

– Ну, я пойду, пожалуй. – Сеня, вздохнув, попытался вылезти из-за стола, вновь задев пустую уже кружку, но Ханна остановила его:

– Нет, нет. Ты прав. Сыграем. Извини, я и правда веду себя… Не важно. У меня до самолета еще часа два. Так что можно и поиграть. Раз уж.

Она взяла еще карту.

– Боялся, что его увидят в моем обществе, – сказала она, не глядя в карты. – Вернулся, значит, к своей. Мне же говорили, а я… – Она на секунду замолчала, будто прикусила язык, и добавила тише: – А я же не одна. – Пятнадцать, – сказала она, вернувшись к игре. – А чего ждать? – И выложила комбинацию на стол.

Сеня взял карты. Ханна, бросив свои на стол, уставилась в окно. Шел редкий в это время года дождь. По стеклу бежали струйки воды, размывая мир снаружи. Желтый свет ламп заливал зал тусклым светом, которого едва хватало, чтобы различать масти.

– А я даже зонт не взяла.

В голосе ее вновь прозвучали отголоски приближающейся грозы.

– Так дождь скоро прекратится, – уверил ее Сеня, не отрывая взгляда от карт. – В интернете прогноз на сегодня хороший. Был. Да и, вообще, зонт – вещь фиговая. Ну, даже опасная.

Ханна взглянула на него:

– Что?

– Я зонты с детства не люблю, – Сеня бросил карты на стол. – Это у нас семейное, можно сказать. Из-за одной ведьмы. Батя рассказывал, как у них в шестидесятых на краю света был целый ведьмин дом.

Вообще-то, ведьм было две. Одна старая, как сам черт. Вторая моложе, но тоже уже старая. Та, что моложе, гонялась за мелюзгой, швыряясь камнями, когда те пытались пробраться к ним в сад. Совсем старая неподвижно сидела на крыльце в плетеном из ивовых прутьев кресле и смотрела перед собой, на огромный, полный таинственной жизни сад. Говорили, что на самом деле она давно уже умерла, и молодая просто выносит ее по утрам – проветрить, а вечером заносит обратно в дом. Но в это мало кто верил, хотя никто и не видел, чтобы она шевелилась. Если бы пришлось выбирать, то все бы согласились, что уж лучше молодая с ее камешками в жестяной миске, которыми она бросалась в них, никогда не попадая, чем старая, наводившая на окружающих настоящий ужас одним только ледяным взглядом.

Той осенью рядом с бескрайним садом – владением ведьм, появился огромный бульдозер. Он целый день деловито катался вдоль высокого забора, разравнивая большую поляну, отвоеванную у тайги зеками. На подконвойных зеков с их лучковыми пилами и неспешным, строго выверенным перематом, внимания никто не обращал. А вот бульдозер… Он остался на ночь во дворе их дома, большой трехэтажки. Самой первой и пока единственной на их новенькой улице. За границами двора, если перелезть через невысокий заборчик, выбеленный известкой до середины, начиналась тайга. Туда, перешагнув забор, уходил с ружьем дядя Леша, их сосед, и через час-другой возвращался с добычей. «Косуля, – говорил он, отдавая жене мясо в промокшем вещмешке. – Изюбря видел, но тощий – патрона жалко. Соседей пригласим, как думаешь, хватит?»

Бульдозер утром заводиться не захотел. Угрюмый тракторист что-то в нём крутил, подливал, дергал за веревку, но тот лишь вяло отбрехивался, как сонный пес, потревоженный случайным прохожим томным летним полуднем. «Ведьмы наколдовали, – шепталась сидевшая неподалеку на корточках мелюзга, передавая смачный бычок по кругу, – порчу навели». Самый мелкий из них, Пашка-арестант с третьего подъезда, подойдя вразвалку к трактористу, длинно сплюнул и предложил помощь. Тот хмыкнул и дал ему подергать за промасленную веревку магнето, но и от Пашкиных усилий двигатель так и не завелся.

– Маслом свечи закидало, – авторитетно заявил Пашка, вернувшись к пацанам. Взял протянутый бычок, затянулся. Прищурив левый глаз, спасаясь от едкого дыма, добавил: – Ох, и нафаршмачится же он сегодня.

Бульдозер завелся лишь к обеду. Пацаны, разорив для разминки на опушке леса пару секретиков, оставленных девчонками на виду для отвлечения внимания от настоящих, играли в школу. В заправдашную им еще предстояло идти осенью, вот девчонки и уговорили их поднадрочиться малёха. Чтобы потом легче чалиться было. Чирик – срок солидный, как ни крути. Дворовые девчонки уже закончили первый класс, а Катька, дочь соседа Дяди Леши, та и вовсе третий. Катька с младшей сестрой раздали всем тетрадки в косую линейку, карандаши и стирашки. На доске – стенке дощатого туалета, выстроенного зеками для конвоиров, Катька углем вывела какие-то закоряки. И строгим голосом велела переписать в тетрадки. Пацаны, рассевшись на полуразвалившемся пакете неструганых досок, пыхтели, выводя кривые кракозябры, стараясь попасть между линеечек.

Кот, несмотря на свои неполные пять, уже умел читать и писать. Так что вместо дурацких закорюк вывел в тетрадке: «Жопа». Подумав, стер первую букву и остался доволен своей находчивостью.

Неожиданно, к всеобщему удивлению, вдруг разъяренно взревел бульдозер. Все закричали дружное «ур-ра-а!» и, побросав тетрадки и карандаши, кинулись смотреть, как ржавый дредноут, отправляющийся в дальний поход, пуская смрадные клубы дыма, выходит, переваливаясь на ходу, со двора. «Стойте! – кричала им вслед расстроенная Катька. – Еще же не переменка!» Но та забава им уже наскучила, и они, выбежав со двора, зырили, как бульдозер, неожиданно сойдя с накатанного пути, врезался в ведьминский забор и, повалив несколько его секций, оглушительно заглох.

– Ой, бля… – сказал Пашка, прерывая наступившую тишину. – Всё, пиздец…

Заглохший дредноут стоял нахохлившись. Гром с ясного неба так и не разразился, хотя все его ждали. Лишь тракторист громко и уныло матерился, бродя вокруг мертвой железяки. Пацаны прислушались было, но ничего нового для себя не почерпнули. Пашка, готовившийся вслед за старшим братом отправиться на малолетку классу к четвертому, разочарованно сплюнул.

Катька спросила: «А где же ведьмы?» И правда, за забором все было тихо.

– Айда позыкаем, чё там, – сказал Кот, но все уже и так побежали, и он, подтянув спадающие штаны, припустил вслед за остальными.

Сад был полон старых фруктовых деревьев. Большая их часть стояла, безвольно опустив голые ветви. Но некоторые все еще были полны жизни. Янтарные, просвечивающиеся насквозь сливы висели на их ветвях свободно, и никто и не думал их собирать. Как и защищать от набегов варваров. Как и варить в тазике варенье, снимая на блюдце самое вкусное, что может быть на свете – свежую пенку. Яблоки готовы были упасть в подставленную ладонь от одного дуновения ветерка. Груши, маленькие, крепкие, но неимоверно ароматные, просто умоляли: «Сорви меня!» Заросли крыжовника скрывали забор полностью, надежно защищая сад от нашествия врагов.

Кот, воровато оглянувшись, оборвал пару груш вместе с листьями, запихал их за пазуху и, сорвав сливу, надкусил. Слива лопнула с легким шелестом, залив ему лицо и рубаху сладким соком. «Мамка убьет, – вздохнул Кот, вытирая лицо новенькой кепкой, купленной взамен той, что он случайно утопил в старом отхожем месте, наклонившись, чтобы посмотреть на опарышей. – Как пить дать, убьет. Рубаха, бля, новая».

– Есть! – донесся до него Катькин голос. – Сюда!

Катька сидела, развалившись в плетеном кресле, стоявшем на открытой веранде дома. На коленях у неё лежал огромный черный зонт.

– Пропали ведьмы-то, – сказала Катька, обмахиваясь невесть откуда взявшимся потрепанным японским веером. – Видать, выслали их.

– Куда? – удивился подошедший на ее крики Пашка.

– Ну, не знаю, – сказала Катька. – Может, в Горелое, а может еще дальше.

И махнула в сторону, где был невидимый отсюда край света, омываемый скучающим морем. Пашка пожал плечами и побежал обратно в сад.

Дом был пуст и темен. В окна с разбитыми уже стеклами проникало совсем немного света, предпочитавшего оставаться снаружи, в окружающем дом саду. Не было не только ведьм. Не было и вещей, кроме старой сломанной железной кровати с продавленной до пола сеткой, стоявшей у окна, деревянной лестницы, приставленной к чердачному проему посреди потолка, и кучи старых газет, сваленных в углу, возле закопченной печки. Переглянувшись с сестрой, Катька, зажав зонт подбородком, молча полезла на чердак. Сестра двинулась следом.

– Эй! Давай сюда, – сказала Катькина голова, появившаяся вдруг в проеме. – Тут интересно.

Кот пополз по скрипучей, ходившей ходуном лестнице, стараясь не смотреть вниз и не думать, что очередная перекладина вот-вот сломается с оглушительным треском прямо под ним, и он полетит вверх тормашками на пол. Под рубашкой, заглушая буханье сердца, шелестели грушевые листья.

Чердак был тоже пуст. Не считая старых журналов с яркими обложками, разбросанных по полу.

– Ну, что? – спросила Катька сестру. – Ты первая?

– Давай Кота сначала, – сказала та, протягивая зонт Коту. – Он… еще легче.

– Не ссы, рыжий, – ласково сказала Катька, отрезая Коту путь к бегству. Коту стало совсем страшно. – Зонт лучше, чем парашют. Смотри, какой большой!

Она раскрыла зонт, который оказался и правда огромным. Кот обреченно взял зонт и подошел к открытой двери, ведущей с чердака наружу. Выглянул и, ощутив неожиданную слабость в ногах, ставших совершенно чужими, отпрянул обратно, едва не обронив зонт наружу.

– Ну, Котя, давай! – заворковала Катька. – Мы же тоже хотим!

– Да-да! – поддержала ее младшая Верка. – Мы тоже. Мы уже сто раз так прыгали, честное-пречестное! Ты что, не веришь?

На него задумчиво смотрело все еще по-летнему яркое солнце, и Коту стало стыдно за свою трусость. Крепко держась за зонт двумя руками, Кот, зажмурившись покрепче, шагнул вперед, ожидая, что полетит, как одуванчик. Плавно раскачиваясь на ветру. И будет долго-долго планировать, пока… Но отчего-то сразу же оказался сидящим на земле с вывернувшимся наизнанку зонтиком в руках и полными слез глазами. Было ужасно больно и обидно. Девчонки прыгали и у них все было хорошо, а он прыгнул один-то раз и отбил себе жопу так, что не мог пошевелиться. Слезы текли по лицу, промывая дорожки сквозь подсохший уже желтый сливовый сок, вперемешку с чердачной пылью.

– Ты, это, тока мамке не говори… – сказала выбежавшая из дома Катька, пытаясь отобрать у него зонт. Кот вцепился в зонт мертвой хваткой и отдавать не хотел. Или не мог, он все еще не совсем понимал, что же случилось.

– Мамка ругать будет, – поддержала сестру Верка. – Всем попадет. Кот ничего не отвечал, размазывая слезы по лицу одной рукой и крепко вцепившись в зонт другой.

– Ну, и ладно, – сказала Катька, отступившись. – Пусть он у тебя будет. Мы все равно прыгать не будем. Сегодня. Завтра придем и… А пойдем в… доктора играть? Тебя же лечить надо, ты же у нас раненый. Герой! Пойдем, а? У нас никого сейчас дома нет.

Она подобрала валявшуюся на земле кепку и водрузила ее на голову Кота. Кот не сопротивлялся, просто сидел на земле, вцепившись в зонт и раскачиваясь.

– А хочешь, ты будешь доктором? – вдруг сказала Верка. – В это раз без обмана. Тока мамке не говори, ладно? Ну, ладно, а? Кот поднялся и молча, поколебавшись немного, вручил Катьке зонт.

Во дворе их встретила Мама Кота. Ни слова не говоря, схватила его за руку, чтобы не сбежал. Да Кот и не думал вырываться. Мама посмотрела на девчонок и все так же молча повела Кота обедать. Девчонки исчезли в мгновение ока. Только Катька успела сделать страшные глаза и прошептать: «Смотри, ни слова!»

На следующий день от дома ведьм и их сада уже ничего не осталось. Его за ночь срыл починенный приехавшими военными бульдозер. Некоторое время на краю поляны высилась невысокая груда выкорчеванных плодовых деревьев. Но потом и она куда-то исчезла.

– Странные у вас чудеса, – сказала Ханна, глядя на струящиеся по окну водные потоки. – То дети с зонтиками с чердака сигают, то ведьмы просто так пропадают. Я бы своему так не позволила. – Она чуть дернула плечом и спохватилась: – Ладно. Интересно… Он прекратится?

– Я принесу кофе? Тебе капучино и два сахара, да? С корицей. Принести еще чего-нибудь?

– Хорошо, что куртка непромокаемая. У тебя с капюшоном? А то моя – без.

– Тут круассаны хорошие. Они их, кажется, сами пекут. Надо будет спросить. Я принесу и тебе тоже.

– И как? – спросила Ханна, теребя свежую салфетку, – не обманула его Верка?

– Не помню, давно было.

– А доктором ему быть понравилось?

– Я бы запомнил, – Сеня отхлебнул теплый кофе. – Наверняка обманули. Как и всегда. Вот что я точно знаю, что после того как ведьмы исчезли, в поселке перестали происходить чудеса.

– А что, там случались чудеса?

– Да, сплошь и рядом. Ну, мне батя дофига всего рассказывал. Он вообще был сказочником. – Сеня помолчал. – А потом вдруг все стало, ну, ты понимаешь… Даже если и происходило чудо, то все какое-то покоцанное. Ну, недоделанное какое-то.

– А дом? Ну, тот, что строили?

– Да сгорел. Едва его сдали. Дотла, представляешь? Большой такой дом, батя говорил – пятиэтажный, с магазином внизу. Все дела. В нем-то и заполыхало.

– Ведьмы?

– Батя говорил, что сказали – короткое замыкание, но я думаю, без ведьм не обошлось. Батя говорил – мстят они.

Ханна посмотрела на часы:

– Мне скоро идти. – Она улыбнулась почти по-прежнему. – Я тут подумала…

– А может и правда мстят…

– Кому? – спросила Ханна. – Там же давно никто не живет?

– Разбрелись, да. Я вообще на материке родился. Но думаю, они всех пометили. Ведьмы-то. На три поколения. Батя, того, сгорел ведь. В бане. Ну, не сгорел – угорел. Небольшая разница.

– Ты что, правда в эту чушь веришь? – Ханна отложила наконец салфетки и посмотрела в глаза Сене.

– Да нет, просто хотел тебя отвлечь, – улыбнулся он. – Неужели поверила? Конечно помогу, говно вопр…, что за вопрос!

– Будь моим мужем. Ой, да нет, – Ханна покраснела, глядя на его вытянувшееся лицо. – Ты сначала выслушай. У меня сегодня папа прилетает. Мы не виделись давно, а тут такой случай, что… В общем, уф… Мне, ну, очень важно, чтобы его встретил жених. Мой жених. Не бойся, он его не знает, да и уже… не важно. Он у меня все равно что генерал, понимаешь? Ну, замашками. А тут такое дело. Он всего-то на два дня прилетает. Сможешь?

– Ну… – В голове у Сени промелькнули сцены, от которых он совсем смешался. – Ну, я не знаю…

Сеня расправил грязный листок с именами, смял его снова, бросил на стол. Попытался отпить кофе из пустого стакана.

– Я, ну, это, попробую. Да, смогу.

– Смотри, вот ключи от моей квартиры и код сигнализации, – она написала код на салфетке. – Адрес, – она принялась писать, но Сеня перебил:

– Я знаю.

Ханна с удивлением посмотрела на покрасневшее лицо Сени, нахмурила брови, а потом хмыкнула:

– А-а, да. Ладно, потом разберемся. Жди нас там. Папа строгий, но ты не бойся. Разве что может заговорить до смерти. Только прошу, про войны у него не спрашивай. Хорошо? Сделай вид, что ты пацифист – это его разозлит. Езжай, знакомься с квартирой. Мы с тобой как бы давно уже вместе, будет странно, если ты не будешь знать, где чашки стоят или где туалет. Зубную щетку новую распакуй и поставь в стакан рядом с моей. Там есть в шкафчике над умывальником. Синяя такая. Только, эй! Не смей рыться в моих вещах. Мы будем… – Она взглянула на часы. – У тебя есть часа полтора. Успеешь?

– Да, а… А что будет потом?

– Ой, да ладно – потом. Пару дней поживешь со… у меня, а потом… Потом будет суп с котом. Потом… Черт, я уже написала письмо о том, что ты оказался последним подонком, бросил меня и все такое. Да не бойся, это же не про тебя, понимаешь? Отправлю, когда он уедет. Так будет правильно. Лучше для всех. Мне бы сейчас с этим разобраться, и тогда… Тогда он узнает, и все встанет на свои места. Я думаю. Все будет тип-топ.

Она неожиданно широко улыбнулась, и у Сени вдруг стало так солнечно на душе, что он разулыбался в ответ до боли в непривычных к таким выкрутасам мышцах лица:

– Обещаю, все будет… ну, типа… Да! Все будет… чики-пики!

Сеня встал и, махнув рукой Ханне, побежал на выход, вспоминая, в каком проулке оставил машину.

Пожилой у окна домучил свой круассан. Ханна, случайно встретившись с ним взглядом, рассеянно улыбнулась: все нормально. Взглянув на часы, Ханна взяла сложенный вчетверо снимок УЗИ с намокшим уголком. Посмотрев на него, промокнула салфеткой и запихала в сумочку вместе с остальными бумагами. На секунду задержала ладонь на том месте, где под бумагами прятался снимок, словно проверяя, что чудо все еще с ней, потом допила одним глотком остывший кофе, встала и пошла к лестнице, ведущей на первый этаж.

– Эй, девушка! – крикнул ей вслед пожилой, оторвавшись от созерцания пустого экрана. – Карты! Вы забыли карты! По-английски он говорил с каким-то странным мягким акцентом.

Но Ханна уже вышла из зала. Пожилой посмотрел в окно. Со второго этажа было видно, как Ханна вышла на малолюдную площадь, в нудный осенний дождь. Прошла мимо старых трамвайных вагончиков, переделанных в ресторан. И двинулась, наклонив голову, на противоположную сторону узкой площади, к стоянке такси возле “Grand Hotel Europa”.

Вздохнув, пожилой напечатал на пустом вордовском листе: «Удар был подлым и внезапным». Улыбнулся, продемонстрировав кривоватые зубы. Отставив кружку с холодным кофе в сторону, принялся печатать дальше, уже не обращая внимания на истошный визг тормозов и заметавшиеся по Вацлавской площади яростные крики людей.