Вступление

Дождь постучался в окно, и страдающие одышкой напольные часы разразились скорбной какофонией, наяривая всеми забытый марш городских садовников. Что-то бравурное про розы и пушки — никто уже не помнил.

Господин Городской Архивариус, спавший с открытыми глазами, подскочил на стуле и, швырнув перо на едва не опрокинувшийся стол, взвыл, срываясь в визг: «Чтоб тебя, старая развалина!»

«Старая развалина», остановившись перевести дыхание, хихикнула сипло и, спохватившись, принялась, ехидно похрипывая, отбивать почти точное время.

Время… Время! Черт! Скоро его передача на местном радио, а рассказ… да тут еще конь не валялся. Хоть плачь!

«В те времена далекие Город носил название совсем иное, нынче утраченное», — записал он на чистом листе бумаги и задумался, рисуя обильно рожицы под текстом, благо места было предостаточно. Рожицы были странными, вроде и с человеческими очертаниями, но почему-то с кошачьими глазами с вертикальным зрачком. Рожицы неуловимо похожи были на лицо самого архивариуса – грузного молодого человека, смахивающего на грустного моржа с оплывшими, как восковая свеча, щеками и модными рыжими усами-щеточкой над капризно сжатыми губами. На старый халат горными террасами сбегали вечно недобритые подбородки. Тапочек на архивариусе был один. На левой ноге. Глаза его, скрывавшиеся за затемненными стеклами очков, были неожиданно ярко-синими.

Часы тем временем пыхтели, подталкивая стрелки к неминуемому. Изредка поглядывали в окно — вдруг у дождя будут ещё указания.

Запах дождя и гнили с дальних болот набился в комнату сквозь форточку. Архивариус этого не замечал.

Часы вдруг замерли, будто прислушиваясь к чему-то. За окном дождь на мгновение сбился с ритма — всего на секунду, но Эдгар этого не заметил. Он был слишком занят тем, чтобы не замечать ничего важного.

Архивариус поправил очки и скривился едва заметно.
— Так и запишем, — пробормотал он, макая перо в чернильницу. Краем глаза он покосился на шкаф во всю стену, битком набитый пожелтевшими манускриптами предшественников. Там, в этих свитках, наверняка хранилась какая-нибудь правда. Но правда — штука неудобная. Она требует усилий. Она требует смелости. А главное — она, увы, никому не интересна. Он вздохнул и продолжил сочинять историю, которая устроит всех.