Выбор

«Еще одно, последнее сказанье —

И летопись окончена моя»

Пасмурный день начинался самым обычным для Томаса образом. Потягиваясь с хрустом и отряхиваясь, рассыпая, словно огромный сенбернар, брызги веером с мокрой от вечного дождя поредевшей шерсти. Рабочий день, конечно. Когда начинался просто так день, Томаса, если уж совсем честно, особо не интересовало. Жизнь для него начиналась в тот момент, когда он переступал порог кафе.

Роста Томас был среднего, но из-за бара этого было не видно. Голова его была увенчана лысиной, окольцованной редкими рыжеватыми кудрями. Костистость лица скрашивал крупный мясистый нос, живший своей жизнью. Нос, устроившийся в пышных усах, чутко улавливал малейшие изменения запахов в кафе. Томас провёл рукой по кофейной машине и нахмурился. Едва уловимый запах плесени поверг нос в панику. Выдвинув поддон и включив фонарик, Томас, мрачнея лицом, заглянул. Так и есть – крошечный комочек кофейного жмыха остался незамеченным и уже готов был испортить ему весь день, но был вовремя обнаружен и ликвидирован. Томас извлек нарушителя спокойствия длинной бамбуковой палочкой, оставшейся после экспериментов шефа с азиатской кухней. Уф!

Зал. Нужно проверить и проветрить зал. Все должно быть идеально. В этом ограниченном пространстве, казалось бы, реально создать идеальный порядок. Но… Вот тут вчера Селен, вечно думавшая о чем угодно, только не о работе, пролила вино и протерла салфеткой небрежно. «Все-таки она чертовски неряшлива», – думал Томас мрачно, протирая круговыми движениями влажной салфеткой место бывшего пятна. Выгнать бы ее, да жаль. Он вспомнил умоляющий взгляд коровьих глазищ Селен и вздохнул – ладно уж. Не велико прегрешение-то. Нос Томаса сам собой ожил, зашевелился, принюхиваясь, и опал облегченно: инцидент исчерпан.

Полуконцертный рояль, богам лишь известно, каким путем попавший в кафе и уныло стоявший нынче неподалеку от мест для особых гостей, был стар и сильно расстроен. Томас протер его еще вчера перед уходом и даже позвонил в службу, чтобы прислали настройщика.

Сегодня, по терзавшему его со вчерашнего дня предчувствию, явно намечался особый день. А Томаса предчувствия обманывали редко. Их тапер, личность темная и невероятно чувствительная ко всевозможным грядущим событиям, тоже вдруг засуетился, заметался перед самым уходом, и сказался вдруг больным, хотя его выступления по средам оплачивались по двойной ставке, не считая чаевых, обильных именно сегодня.

«Знаем мы его болезнь», – скривился Томас. Ну, хоть перегаром важных гостей тревожить не будет. Кого бы пригласить на подмену? Ничего хорошего в голову не приходило. Из кухни, досыпавшей последние спокойные минуты перед открытием, не доносилось никаких шумов и запахов. Шеф вчера, проникновенно глядя Томасу в глаза и бия себя гулко в грудь кулаком, клялся прийти на работу раньше Томаса. Но клятв своих он никогда не держал. Так что Томас на его заверения лишь улыбнулся. «Что можно взять с творческой личности?» – вздохнул Томас. Лучший в городе. Главное, чтобы его фантазии не сильно расходились с содержимым кладовой. Он прислушался, но лишь легкий запах моющих средств слегка тревожил его ноздри. Вот и хорошо, подумал Томас, значит, у меня есть еще время подумать и послушать очередной выпуск «Историй Ибурга».

Застань его кто за этим занятием – Томас бы сквозь землю провалился. Но ему ужасно нравилось бульварное чтиво. К нему он относил и все эти чудовищно плохо, но довольно искренне написанные неизвестно кем истории. Ничто не могло заставить его пропустить хоть одну такую историю. Архивариусы, ответственные за изыскание и публикации историй, менялись, но рассказы оставались все теми же. Про дождь и город. Про людей и выбранных ими богов. Томас вытащил из-под барной стойки ветхий транзистор с обмотанной изолентой ручкой и давно утерянным шильдиком со звучным названием. Он включил его, но вместо рассказа транзистор лишь лениво шипел белым шумом, за которым угадывалась вселенская пустота эфира.

Томас не удивился. «Опять», – мрачно подумал он. Сколько лет прошло с прошлого раза? Десять? Двадцать? Неважно. Они всегда приходили, когда что-то шло не так. Эта мысль напомнила ему об их пианисте и его нечеловеческой способности улавливать надвигающиеся потрясения. Томас протер очередной бокал и в очередной раз подивился этому дару. В дверь кафе, громыхнув далекими раскатами грома в хоровом исполнении дверных пружин, вошла необычная пара. Первый посетитель – с докторским, изрядно потрепанным, саквояжем в левой руке и свернутой в трубочку газетой в правой. Второй – с папкой для нот, украшенной скрипичным ключом.

Владелец саквояжа был высок и худ. А еще он был сед и остронос. Глаза его, прикрытые слегка очками на гладко выбритом лице, были на удивление тусклыми и неподвижными. Губы же были столь тонкими, что рот его казался шрамом, рассекшим лицо наискось. Одет он был в мрачную брючную пару, вышедшую из моды лет сто назад. На ногах его были белые лаковые туфли.

Спутник его был невзрачной внешности. Был он невысок ростом, сутул и отчего-то в домашних тапочках на босу ногу. Концертный фрак с белоснежной манишкой был умеренно помят, в отличие от пожеванных брюк в полосочку. Рубашки под фраком не было вовсе. Шею его украшала криво повязанная бабочка. «Не хватает лишь красного накладного носа, – подумалось Томасу, – для завершения образа». Оба посетителя были без зонтов и плащей, и, к удивлению Томаса, совершенно сухими. Высокий бесцеремонно подсел к бару, аккуратно положив газетку на стойку. Саквояж свой он пристроил на соседний барный стул. Вынув из саквояжа камертон с обломанным рожком, он объявил:

– Мы по поводу вашего инструмента. Хотя он, уверен, и так в полном порядке, – и щелкнул по уцелевшему рогу идеально ухоженным ногтем. Камертон отозвался добродушным басом.

– Ну вот, я же говорил, – сказал высокий и, убрав камертон обратно в саквояж, кивнул своему спутнику. – Ваш выход, маэстро!

Владелец бабочки, поправив ее, крутнул винтовой стульчик, рванувший немедленно на максимальную высоту, словно голубь, в которого мальчишки швырнули камнем. Удостоверившись, что стульчик достиг своих пределов, он вздохнул и забрался на самый верх, не выпуская папку из рук, пыхтя и поругиваясь. – Он же расстроен, – сказал Томас, растерявшись немного, что ему обычно никак не свойственно.

– Ничего, – махнул рукой высокий, – Филу так даже лучше. Он обожает быть расстроенным, его хлебом не корми – дай расстроенным поимпровизировать!

– Я про рояль… – протянул Томас смущенно.

– С ним тоже все в полном порядке, – успокоил его пришелец и махнул рукой напарнику. – Давай, Фил, твой выход.

Серый Фил осклабился в ответ и обронил папку с нотами на пол. Нотные листы разлетелись по всему залу, и глаза Томаса застыли. Оттолкнувшись от рояля грязным тапочком, Фил закрутился, подкручивая стульчик до нужной высоты. Пробежал неожиданно длинными нервными пальцами по клавишам, болтая так и не достающими до пола ногами. Томас, неохотно прислушавшись, понял, что с роялем, похоже, и правда все в полном порядке. А Фил, бросив играть посредине лихой мелодии, опустил крышку клавиатуры и сказал неожиданным басом:

– Хороший инструментец. Знавал я бывшего владельца. Подходяще играл, но папаша его был чистый изверг! Все ему было мало. Палкой ребятёнка колошматил. Но каков был результат… Надлежащий уход бы ему! Пива мне. И орешки. Пожалуй, я, так уж и быть, сегодня тут задержусь. Хотя стульчик придется заменить – скрипит на каждом втором такте.

– Вы уж только пиво ему подливать не забывайте, – сказал тощий. – Ну, а мне кофе, пожалуйста. Двойной, если можно.

И, развернув газету, углубился в чтение передовицы. Селен ворвалась в кафе, будто за ней гнались разбойники.

– Что сегодня? – спросил Томас, отмерявший кофейные зерна.

– Не поверишь, – запыхавшаяся Селен бросила мокрый зонтик в стойку и, пристраивая свой плащ рядом с полупальто из верблюжьей шерсти Томаса, продолжила: – у меня сегодня… та-дам! Свидание! Идем в “Киноклуб”! На последний сеанс «Жизнь и судьба Аурелио».

– Ну, хоть в этот раз нормальный человек? – Томас включил кофемолку и, не слыша за ее воем Селен, смотрел, как она что-то говорит, шлепая губами, как рыба в аквариуме, размахивая губной помадой перед одним из тридцати трех зеркал, украшавших зал.

– …что за человек! – воскликнула она в наступившей тишине.

– Человек? – оторвался от чтения посетитель. – Вы уверены? Я бы обязательно проверил – человек ли он. А то в наше время ни в чем нельзя быть уверенным на все сто.

– Вот у нас был однажды случай в Загорье, – подхватил пианист Фил, отпив из кружки гигантский глоток пива, – в Загорье, – повторил он, запыхавшись. И, отдышавшись, бросил в рот пару орешков из блюдца, стоявшего перед ним. – Так там инкуб один чего учудил, паршивец мелкий – притворился суккубом и на шабаш явился. Некоторых ведьм, из особо чувствительных, пришлось откачивать. Представляете? Да вы никак не верите мне? Посмотри, Белфи, какая недоверчивая публика тут собралась сегодня.

– Да уж, – откликнулся посетитель, – из инкуба суккуб – затея так себе. Да и откачивать ведьм – то еще удовольствие. Потом полный рот тины и пиявок! Но не оставлять же дам в беде, правда? Особенно после того, что они увидели под распахнувшимся, совершенно случайно, прошу заметить, плащом.

– Сегодня тут произойдет много чего случайного, – добавил невпопад Фил. – Пойду готовиться.

Звонко хлопнув в ладоши, он с неожиданным энтузиазмом приступил к выполнению аэробных упражнений, двигаясь в такт мелодии, которая, словно по волшебству, полилась из внезапно оживившегося транзисторного приемника Томаса.

Томас установил набитый рожок в машину и щелкнул клавишами, включая нужный режим. В мутном, то ли от старости, а может и от вредности, зеркале над кофемашиной весь зал был как на ладони. У дальнего зеркала все еще подкрашивала губы синей помадой Селен. Одутловатое лицо ее было цвета болотной тины, а вздыбленные волосы колыхались, как водоросли в аквариуме. Над ними, как кольца для кормежки рыб, плавали ее серьги с выверенной порцией звездного света. За стойкой Белфи постучал по стойке серебряным дублоном:

– Мой заказ, пожалуйста.

– И мой, – рявкнул Фил. И тут же взял аккорд из неберущихся. – Да похолодней. Пожа-алуйста.

Томас подумал, есть ли сегодня на кухне сёмга? Вроде две штуки отдыхают на льду. Поставил чашечку перед посетителем.

– Пожалуйста, – сказал он, – ваш кофе. Что-то еще?

Но посетитель лишь кивнул: все в полном порядке, – и снова углубился в передовицу. – Сейчас ваше пиво будет, – сказал Томас подошедшему пианисту. – Какое пиво вы предпочитаете в это время суток?

– Холодное, – сказал Фил. – И орешки.

– Разумеется, – кивнул Томас.

– Я сегодня чисто ведьма, – вздохнула крутившаяся перед зеркалом Селен, поправляя растрепанную прическу.

– Ведьмы были бы польщены, – заухал остроухим филином Фил, и, взяв со стойки свое пиво и орешки, побрел к роялю, шаркая стоптанными шлепанцами по сверкающему чистотой полу.

– Подставку! – Томас помахал рукой. – Там… пятна… Я только вчера полировал.

Селен, опередив всех, подсунула под неумолимо опускавшуюся на крышку рояля вспотевшую кружку пива салфетку.

– Вот, – сказала она, улыбнувшись пианисту и Томасу одновременно, – так всем спокойней будет.

Селен все еще расставляла стулья, когда пришла Тэсса. Томас глянул на ее мрачную бесформенную фигуру и вздохнул обреченно: сегодня-то что? Тэсса проплыла мимо грозовым облаком, направляясь в подсобку.

– Эй, – окликнул ее Томас, – у тебя там…

Она глянула на ходу в одно из зеркал:

– Вот же гадство! Я сейчас. – И, достав из сумочки пудреницу, начала заделывать длинную царапину на лице под правым глазом.

– Снова руки распускал? – спросил Томас. – Гнала бы ты его, что ли.

– Да нет, что ты! Это дочь. Случайно задела, пока я ее в школу отправляла. Этим, как его, пеналом, да. Вот и все, ничего не видно.

И, аккуратно подмигнув левым глазом, Тэсса пошла дальше, напевая, изрядно фальшивя, мелодию из вчерашнего фильма. Пианист, прислушавшись, отставил кружку с пивом, трубно высморкался в салфетку и, обронив ее на пол, заиграл. Подхватив услышанную мелодию, повел ее, развивая и импровизируя. Мелодия помчалась по залу. Прозвенев серебряными молоточками на протертых до блеска бокалах, висевших над головой Томаса; отражаясь от множества зеркал и играя с занавесками на окнах; раскачивая сережки Селен, отзывавшиеся ей смущенным перезвоном треугольника.

Томас натирал стойку и думал, может, его пригласить на постоянной основе играть? Такое бренчание может привлечь еще больше посетителей. Да и под этим предлогом можно будет заполучить соседнее помещение – там все равно лавка сувениров, которые никто не покупает, а можно было бы сделать сцену и варьете, к примеру. И городу доход прибавится и ему.

– Извини, – грубо ворвался в его мысли Белфи, – можно еще кофе?

– Да, конечно, – вернулся в действительность Томас, – меню не желаете? Пока я готовлю. – И положил перед Белфи меню, рассеянно сотворив его прямо из воздуха. – Обратите внимание на сегодняшнее особое блюдо. Наш шеф – настоящий кудесник. Не пожалеете.

– Что вы, – усмехнулся Белфи, не обращая, к огорчению Томаса, внимания на его ловкость рук, – я никогда ни о чем не жалею. Привычки такой нет. Да и вам не советую.

Кстати…

Белфи раскрыл саквояж. Достал камертон с отломленным рогом, серебряный карандаш, блокнот. Следом — бутерброд с колбасой не первой свежести, завёрнутый в обрывок завтрашней газеты.

– Куда же я ее подевал… – пробормотал Белфи, – а, вот она, – выдохнул он с облегчением, доставая из саквояжа голову бога. – Сувенирный экземпляр, – пояснил он, водружая голову на стойку бара, – гипс, масштаб… – он прищурился, пытаясь разобрать, что написано на этикетке, – …один на миллион. Или на миллиард? Вечно я не могу вспомнить, где мои очки, когда надо.

– Что, снова? – подыграл Томас, нещадно фальшивя.

– Да, – скорбно сказал посетитель. – Устал, говорит, надоело. А нам столько хлопот теперь предстоит… – Он закатил в притворном ужасе глаза. – Решил покинуть этот мир. Такой забавник. Вот, преемника теперь выбирает. У меня есть список, может, обсудим его? Кстати, а ты не передумал еще? Он лично просил узнать.

– Если бы он хоть раз удосужился побывать тут, узнал бы, какой кофе я готовлю и не делал бы подобных предложений.

– Бывал, бывал, – хмыкнул Белфи, – иначе чего бы ему тебя приглашать. Но раз нет, то давай пройдемся по списку.

– Я уже стольких пережил, – буркнул Томас, – благо дело, истинных любителей кофе было не так уж много. Нет, я тут продолжу, однако.

Посетитель раскрыл блокнот и взял со вздохом в руки карандаш.

– Приступим, пожалуй.

Зал постепенно оживал. Вскоре все столики были заняты. Разговоры публики уже начали соперничать с роялем Фила. Тот не возражал, улыбаясь направо и налево. Играл то попурри из классических мелодий, то, кивнув очередному трояку, подсунутому под непустеющую кружку с пивом, и выслушав шепот на ухо, исполнял без возражений что-то из новомодного. Зал искренне реагировал на второе и никак на первое, хотя Фил играл божественно. Селен и Тэсса носились меж столиками, выслушивая на ходу и улыбаясь. Затем неслись к бару и кухне и обратно. Жизнь кипела в зале, и ничто ее не омрачало.

– Перерыв, – объявил Фил, вставая из-за рояля. Никто на это внимания не обратил, кроме Томаса, который машинально включил на пульте музыкальную программу, записанную лет сто назад. Музыка заполнила зал приглушенными, неясными звуками, конкурируя с дивными ароматами кухни, вырывавшимися вслед за снующими между столиками официантками, и божественным кофейным ароматом, вальсировавшим по залу то с Селен, то с Тэссой, а то и с обеими разом. Девушки не возражали. Томас едва успевал смешивать напитки и ублажать кофемашину вниманием. Да еще и разговаривать с Белфи успевал при этом. Пошлявшись по залу, Фил бесцеремонно подсел к столику плешивого человека, сидевшего у окна в гордом одиночестве. Человек не обратил на такое грубое вмешательство в его частную жизнь никакого внимания.

– Пива! – рявкнул Фил на весь зал, – и оре…

– Орешки, знаю, – сказала Селен, ставя перед Филом очередную кружку и блюдечко с орешками.

– Кудесница, – одобрительно прогудел Фил. – Рекомендую пиво, оно тут вполне себе ничего, – сказал он плешивому. – Холодное. – И отпил полкружки одним глотком.

– За кого он проголосовал? – спросил Томас, тряся шейкер. – Просто любопытно. Молочный на второй, – крикнул он пролетавшей мимо Селен.

Белфи ткнул пальцем в список.

– Что? – изумился Томас, выбивая рожок. – Да он же – никто и зовут его никак!

– Ха, – ухмыльнулся Белфи, – ты вспомни, каким был нынешний, ну, в смысле, ныне ушедший, – поправился он, оглянувшись.

– Да уж, – вздохнул Томас. – Это было просто исчадие ада какое-то… Нос, представляешь, в гостях как-то выбил в занавеску! Сам видел, своими глазами. Хозяйка была безутешна. Потом, кстати, ту занавеску в музее пыталась выставлять, да оказалось новоделом. Вот уж не понимаю, чем мои выделения хуже. Его?

– Угу, сколько сил стоило его в надлежащий вид привести, но результат того стоил. Столько нечисти пришлось нагнать, чтобы на их фоне он выглядел пристойно.

– Да, точно, – Томас снова вздохнул, включая подачу пара, – дрянной был человек, отличный бог получился.

– Не нами заведено, не нам и нарушать. Сказано: из самых отпетых! Таких и выбираем.

– А тот, что ему горло перепилил, нет? Коньяк VIP-клиентам, Тэсса!

– А, так себе оказался. Матушка самолично его выбраковала. А уж если она в нем неподходящий элемент учуяла, то и правда – не пригоден. Потом уже выяснили после всех разбирательств: Студентишка. Паршивец. Маскировался. Да вот не учел, мерзавец, что бога убить – самая простая часть дела. Недоучка. Сказок начитался, дурачок. Думал, как с драконом – раз! И в дамках. А то, что дальше надо нутро бескрайнее иметь, чтобы удержать добытое. Про это в сказках ни слова. Лично цензурировал, да. А он… Ладно, не будем о грустном. Как насчет вон того? – Он ткнул пальцем в сторону зала.

В это время Эдгар схватил свои бумажки и кинулся к выходу. Ловко подставленная возвращавшимся, как раз из туалета, пианистом подножка обрушила Эдгара на столик беспечных студентов. Пианист ухмыльнулся и, почмокав губами, оценивая плоды своих трудов, побрел к своему рабочему месту.

Грохот падения совпал с раскатом грома за окном. Небо, еще секунду назад сиявшее лазурью, мгновенно почернело. И на город обрушился ливень — тяжелый, безнадежный, вечный.

– Сам видишь, – махнул рукой Томас, перекрикивая шум дождя, – он же на ногах не стоит, какой из него претендент-то?

– Согласен, – выдохнул огорченно Белфи, глядя на потоки воды за окном. – Эксперимент завершен досрочно. Природа не терпит пустоты, а этот город не терпит света. Нестабильный элемент. Слишком много рефлексии, слишком мало действия. Нам нужен кто-то попроще. Кто-то, кто будет просто сидеть и кивать.

Он стукнул по уцелевшему рогу камертона. По залу поплыл неслышный для других звук. Серьги Селен откликнулись, тоже запели едва слышную песню любви и радости. Селен улыбнулась сияющей улыбкой и сказала что-то студенту, Томас не разобрал что именно, но явно приятное, потому что студент разулыбался ей в ответ.

– Надо же… Селен же у нас тоже в списке? – спросил Томас. – Чем не кандидат?

– Мелковата она для этой должности, – Белфи положил руку на рожок. Тот огорченно замолчал. – С ней как ни работай, она… Бог, это любовь – уже было. Небось сам помнишь результат. Ну, не годится. Слишком много эмоций, слишком мало системы. – и вычеркнул решительно.

– А Тэсса?

– Лучше. Отличные задатки, но тоже не потянет. Похоже, кандидат безвременно ушедшего и правда лучший наш выбор. Фил проверил – говорит, отличный выбор. – Пианист оторвался от отрывка из “Волшебной флейты” и кивнул головой, подтверждая. – Присутствует в нем необходимая нам всем космическая пустота и безграничный, ничем не ограниченный потенциал пакостить. А главное, он очень податлив: достаточно подтолкнуть, и он уже течет в нужном направлении. А уж чем и как наполнить то русло – мы позаботимся. Похоже, наше время пришло. Отличный кофе, подразню ушедшего – он твой большой поклонник, если что. Только не зазнавайся, смотри.

– Фил! – сказал Белфи негромко, но голос его, внезапно загустевший до почти каменного состояния, затопил зал волнами огненной лавы. – Выбор сделан. Пора.

Белфи встал и, собрав со стойки все выложенное им ранее, захлопнул саквояж. Допил кофе размашистым глотком. Глянув одобрительно на разводы гущи на дне, добавил в саквояж немытую чашку. Подошедший пианист приподнял шляпу-котелок, сказал, склонив голову уважительно:

– Премного благодарству… – начала было Тэсса, глядя на стену дождя за окном. – Зонтов-то у вас нет.

– Стоит ли утруждаться по такому пустяку? – Белфи пожал плечами. – Дождь нас не тронет. Мы с ним… коллеги. Пойдем, – кивнул он своему спутнику, – не стоит заставлять нас ждать.

– Если так просто избавиться, то почему же… – спросила Тэсса.

– Стоит захотеть, да. Но ведь вам же этого не хочется, – пожал плечами Фил.

– Так помогите. Вам что, не жалко их? Нас, ну, тех, кто здесь, в городе, живет.

– А чего вас жалеть? – искренне удивился пианист. – Пробовали же уже. И не раз. И каждый раз выяснялось, что дождь всех устраивал. Вон, посмотрите, – он кивнул на барахтающегося в обломках столика Эдгара. – Сами падаете, сами мокнете.

Эдгар, лёжа в луже растаявшего мороженого, смотрел в потолок. В кармане жёг бедро свёрнутый свиток. Он мог бы встать и закричать: «Послушайте! Я знаю правду! Бог умер! Вы свободны!» Но вместо этого он закрыл глаза и позволил чужим рукам поднять себя на ноги. Снаружи уже грохотал гром. Дождь возвращался. И Эдгар почувствовал, как вместе с дождём возвращается привычное, тёплое, безопасное оцепенение. Так и запишем, подумал он. Так и запишем.

Посетители кафе, толпившиеся у окон, смотрели наружу. Кто-то вполголоса испуганно спросил: что же нам теперь делать? Они смотрели на облезлый фасад городского управления на другой стороне площади, саму площадь с загаженным птицами памятником Аурелио посредине и молчали.

– О, боги… – выразила Селен общие чувства. – Мы что, теперь все это безобразие будем всегда видеть? – И прикрыла глаза рукой.

– Как же мы теперь без дождя… – прозвучал чей-то голос, и люди загомонили, зашумели.

Томас, опершись на стойку и улыбаясь грустно, протирал фужер неторопливо. Он видел в старом зеркале, как его посетители – Белфи и Фил – идут к призрачно мерцающему черному таксомотору, более похожему на старинный катафалк. Да и сами они, невидимые для других, предстали перед Томасом в своем истинном обличии. Бельфегор – один из архидьяволов, гений открытий и изобретений, оторванный необходимостью от обычных забот, изменчивый демон. Мрачный лицом, с горящими изумрудными глазами. Рядом с ним шагал, немного косолапя, огромных размеров детина с рыжей бородкой и черными кудрями. Детина был хмур и явно не настроен шутить. С саквояжем Бельфегора в левой руке и сломанным камертоном в правой. Обогнав Бельфегора, Фил распахнул дверку такси:

– Прошу вас, мадам.

Бельфегор – на сей раз симпатичная девица, – поправив локоны и фыркнув, подобрала юбки и уселась на заднее сиденье. Убедившись, что помада не размазана, крикнула водителю:

– Давай, трогай!

Дверь таксомотора захлопнулась, и, как по команде, сопровождаемый криками радости, на лучший в мире Город вновь хлынул проливной дождь. Он окутал город пеленой, улыбаясь, вспоминая радостные крики людей, – выбор был как всегда правилен. Дальше он захватит весь мир. Не сразу, разумеется. Постепенно. Ведь люди не меняются. Так что времени у него предостаточно – впереди вечность.

Зал опустел. Томас налил в фужер Араукарского и пригубив, хмыкнул - а что и правда неплохо. Посмотрел в зеркало. Не скрываясь. Отражение смотрело на него не мигая: бесконечно старое, бесконечно усталое. Лицо того, кто когда-то в мимолетном приступе малодушия создал этот город, этот дождь, эти холмы. Отгородившись от мира. Он мог бы всё изменить. Одним словом. Но для этого нужно было захотеть — а он разучился хотеть так давно, что уже и не помнил когда. «В следующий раз», — сказал он отражению. Зеркало привычно подмигнуло в ответ.

На холмах, в хижине на отшибе, повернулась на другой бок старуха и захрапела негромко, убаюкиваемая шелестом дождя. Ей уже какое столетие снится дивный сон: она сидит на веранде с тем самым Садовником и пьет ароматнейший чай со свежесваренным сливовым вареньем. Солнце смеется им с неба, заливая пышный сад своим светом. Просыпаться из такого сна старуха не видит никакого смысла. А Томас — не видит смысла её будить.