Голова

Голова селедки пряного посола с бланшем под правым глазом вздохнула тяжко и молвила скорбно, потупив очи долу:

— Ничего не понимаю. Я вроде и я, а не не-я, но я себя никак не ощущаю. Да просто нигде. Никак, и даже никогда.

— Та же шняга, та же… — промурлыкал Издимир Шашлыческий пару тактов неизвестного шлягера и тряхнул окладистой бородой, наклеенной на манекен об его отчества имени. — Особенно в зеркале, прошу заметить.

— А что в нём? — спросила Голова, зевнув аккуратно, чтобы не засекли, в сторонку. Рот плавником прикрывая.

— В том-то и дело, — дыхнув на зеркало и принявшись со скрежетом протирать его правым рукавом, Издимир остановился ненадолго. Якобы задумался. — Ага, — буркнул. — Непонятно что. Не я — точно.

Голова селедки подобралась поближе и фыркнула, уже не скрываясь:

— Ба! Так там же я. Ну, как живая. Но какая-то, не совсем, что ли, такая. А что, — полюбопытствовала она, чихнув от запаха протирки, и вгляделась внутрь зеркала левым глазом, неподбитым. — Гляди-ка! А там и ты. Ну надо же… И тоже…

— Где? — Издимир остановился и, нацепив очки на манекен, аккурат повыше бороды, но чуть пониже развесистого носа, фыркнул в ответ, сшибая выхлопа дуплетом очки. — Да не-е. Фигня. Да никого там нет. Только ты и та со мною шарошишься рядом.

— Пойду, пожалуй, — сказала Голова, и вода в склянке выцветшей, из-под пива «Брудервейзмир», покрылась шугой крупной. И добавила, нагромождая ледяные надолбы на фарватере до горизонта, — не буду мешать. И была такова.

— Да я бы тоже не мешал, — обиделся Издимир. — Ишь ты, цаца какая. Но делать-то что? Мало же было. На очистку методом тонкой плёнки, знаешь, сколько надо принять? Кто-то же должен был. Мда. Ну и времена пошли. Никто не понимает. Один Андрюшкин когда-то был, разве, и где он теперь? Представляешь? Вот и я не знаю. Опять же, зараза, зеркало не протрёшь, жизнь вся уйдёт, а толку ноль. Без палочки. Одни нули до горизонта хромают, скрываясь в туманной дали.

— Вот и я ухожу, — сказала Голова Селедки. И тут же, отчаянно взвизгнув, занырнула в глубь зеркала, подняв стаю серебряных брызг. И почти совсем пропала в пелене туманной дней. Иди свищи теперь…

Издимир тем временем всё тёр и тёр упорно, да тонким слоем плёнку наносил, дыша на зеркало, что было сил. Пока с той стороны голова селедки не завопила:

— Эй! Издя, вали сюда! Тут всё намного лучше! И даже ты, как торт. Ну, тот, который Наполеон. Красавчик, да!

Издимир ввалился в зеркало вслед за головой и осмотрелся недоверчиво, поправив треуголку:

— И где же ты?

— Ослеп, что ли? — взвизгнула Голова и пустилась в пляс. — Я снова молода! Я Джозефина!

— А где же тогда я? — спросил Издя у отражения с той стороны. — Я-то — где?

— На бороде, где, — сварливый Отчества Имени Манекен указал на очки. — Понятно?

— Да, — ответил Издя, — но… А вот, к примеру, если борода – то она должна быть с обеих сторон? Или так тоже можно было?

И потрогал себя за подбородок. На всякий случай — дважды. Со всех сторон. Но обнаружить бороду, да ещё и с очками, ему так и не удалось. Ни в первый, ни во второй.

— Я знал, что я не я, и рыба не моя, — воскликнул Издя и в приступе скорби руки заломал под прямым углом к закату. Хорошо ещё свои, а не как в прошлый раз. И даже попытался картинно зарыдать, но — куда там. Ибо борода была только слева, да и то не та и не тем, где долженствовала быть.

— Ты Изданный Охотник, — сказала Голова. – Ты никто другой. Некто? Нет, точно — никто.

— Я же Издимир, кажется, — потрогал себя за нос Издя. — По крайней мере, я так думал, пока было чем.

Вокруг всё плавало в густом тумане, и огорчившийся не-Издя, плот сколотив из ящика комода старенького мамы, поплыл, отталкиваясь шваброй от илистого дна. Голова селедки плыла рядом и давала пропасть советов. Не пей, не кури, не живи, не, не, не… Не-Издя быстро потерял нить и дальше плыл уже как попало, без руля и ветрил, пока его не прибило мухобойкой к столу, заполненному всякими яствами. «Я — муха», — осенило. Не-Издя принялся зудеть крылами, сверкать фасетами, пуская блики на танцпол, скакать по яствам, диким криком озаряя всё вокруг, кий-я! Я Муха-бляха! Пока его, урча, не проглотила Селедки Голова.

И Муха бедный, запутавшись в кишках и подвисая на каких-то левых проводах, упал в пучину Селедкиного чрева, да. И покатился кубарем, искря и повизгивая мрачно. Пока не докатился до самого до дна. Зацепившись за желчные протоки, тормознул. Сел, отыскав, на что. Темно. Да почему же так темно-то на центральной площади?

Подвинув ногой табуретку, присел с ним рядом Сырный Кролик. Удочки к стене прислонив.

— Привет, — сказал Кролик, вздохнув, — А давай я тут… посижу. Un poco. И закурил cigarrillo negro.

Муха не отвечал. Водил пальцем по протоке желчной. Путь расчищал. Думая, в вечность.

Дым cigarrillo свивался и развевался. Устремляясь вдаль. За горизонт событий звезды чёрной, что ему путь освещала.

— Если хочешь, — прервал Кролик молчание, — есть нить путеводная. Крепкая. Сам вчера смастерил из отходов. И на дым указал. Но Муха лишь головой помотал.

— Я — Муха, — сказал. — Пробовал. Никуда не ведёт. Да и можно ли за горизонт событий, а?

— Как знаешь, оставлю тут. На всякий пожарный.

Он встал, dejó на табуретке картон de cigarrillos negros початый. Разбил локтем стекло и нажал на кнопку красную, bomberos к ответу призывая.

Не-Издя сидел, окружённый сполохами огней машин полицейских. И скрежетов далёких трамваев, горнивших побудку собачьим стаям.

— Не знаю, — ответствовал. — Я отсутствовал. Кажется. А кстати, где я теперь? С какой стороны?

— Вестимо, с неправильной, — фыркнул Сырный Кролик и поправил нательную камеру и gorro с кокардой по линии носа выровнял. — Pero, no pasó nada, amigo.

— Ой, я поплыл. Кажется, — сказал Не-Издя и, оттолкнувшись удочкой, ушёл за горизонт в комода ящике.

— Возвращайся! — кричал ему вслед Кролик, платком носовым размахивая, — мы будем тебя ждать! Все! Все, кто не попадя! Вечно…

Не-Издя мужественно не отвечал. Улёгся поудобней на груде штопаных носков, руки под голову сложив стопочкой. Смотрел в небо высокое. Пока всё не пропустил. Так он думал. Селедки голова уже просто трещала по швам от слов, что не произнесла.

— Ура! Я могу досказать тебе крайне важные вещи! Послушай, Не-Издя, тебе не следует…

Не-Издя уши воском залепил и смотрел на зеркало, что приближалось к нему по мере сил. В зеркале сидел смурной тип в расхристанной бороде навыпуск, усталыми глазами, плававшими над носом вдали у горизонта, и истрёпанным рукавом. Правым. В левой – следы протирочной жидкости в кефирной бутылке. Селедки голова на столе. Пряного посола, понял он. Как всегда. Будь благословенно постоянство. И всё.

— Эй, посторонись! — крикнул отчаянно и ринулся сквозь зеркало. В комнате никого не было. Даже стола с головой сельди. И даже манекен с бородой и тот исчез. Табуреточка детская и удочка у стены. Без лески. И илистый пол, не мытый вечность. Или около того. Возле чёрной звезды время искривлено.

Издя посмотрел в намертво вмурованное в стену зеркало. Там в мути дней плавало чьё-то лицо. «Не моё», — сказал Издя громко. И, пересчитав в кармане мелочь, оставшуюся от продажи стола, и прихватив кефирную бутылку, отправился к источнику сил. Прикидывая на ходу – останется ли у него ещё на целую селёдку или снова достанется лишь голова?