Красивое слово

На краю деревни Селедкино, что за бугром, ниже по течению речки Чахлая Плотвица расположена, жил сам японский городовой Сам Ого-нь Сан. У него там и будка была. Сторожевая. За плетнем сразу же, направо. И Шлангбаум какой-никакой, поперёк дороги, ведущей в деревню, в самое её нутро, лежал. Не таясь ничуть. Хотя толком никто и не знал, как его на самом деле зовут. Ногой Шлангбаум в будку Сан, башкой — в никуда-нь. Всякий его переступал, конечно. Кто последствий не опасался. То есть — все. Кроме лохматых комаров, что из дальнего болота в деревню за самогоном шастать повадились. Да и те лишь когда за первой шли, ога. Так, из уважения попугивались. На всякий случай. Потом-то, когда за добавкой приползали, уже и не стеснялись, конечно. Чем наносили Шлангбауму травму нервическую, едва ли совместимую с его желанием возвыситься. Хотя бы на пару сантиметров над уровнем соседского болота, жизнь на котором никогда не замирает. Сами комары о чувствах несчастного Шлангбауэра даже и не догадывались. Насосутся, стервецы, спервача недоочищенного и ну плясать! В притряску! Хлоп, перехлоп!

Вот так они так плясали вокруг Садового Высказня, непонятно как там, посреди болота, оказавшегося. Сам-то он сказал, что заблудился в поисках какого-то смысла, но кто же ему поверит-то? И песни, как водится, горланили. Песни дикие, что твой медведь шалтуй-балтуй: услышишь, с ног валишься от избытка чувств накатывающих. Ну, или от выхлопа. Самогонь-то паршивенький был, по правде говоря. Да только комары об этом не ведали. Кто от чего, короче, мог, тот от того и падал. Высказень, прислонившись к корзине с грибами, только лопуха листом любимым обмахивался и ворчал лениво: чего-то вы, вахлаки шерстистые, нонче без энтузиазму пресняк давите. Вот помню, папаши ваши, вот те — хоть куда были! Железо давили! AC/DC. Не то, что вы…

Комарам обидно было такие речи слушать. Они ещё громче песняк затягивали и ещё громче. Аж наливались синевой от усердия и себя по бокам шлёпая звонко, чувствительно. Пока не начинали лопаться от избытка чувств. Шмяк! Бляк! Фляк! Забрызгали всё вокруг, аж сами перепугались. Кинулись было порядок наводить. Да какой там порядок-то. Когда в наличии один Высказень, да и тот уже ушёл, кажись. Ну, что скажете, поделать, когда наводильцев совсем мало, а куражу ещё меньше? Высказень, забавы лишившись, таки да, ушёл, конечно.

Посовещавшись, комары гонцов отрядили. Из тех, кто ещё мог. В Селедкино. За советом. Ну, как им так жизнь наладить, чтобы порядок сам был, а не наводить его каждый раз приходилось. Да и где его искать, чтобы навести? У них уже и мест таких не осталось. Всё облазили. Нигде порядок лишний не завалялся, ога. Все отнекиваются, да носы воротят, что особо обидно тем, у кого, как он считает, нос всегда по ветру.

На верхушке большого холма, на самой его макушке, горел, как всегда, костерок. Там Высказень кашу затеялся строить. В бадье трёхведерной. Да грибы жарить. На сковороде чугунячей. Знал же, что комары в поисках порядка побегают, умаются, оголодают и к нему обязательно припрутся. А у него — каша! Всем кашам каша. Очень уж его кашу все уважают, да. И с той стороны холма, и с этой. И даже комары, и те завсегда готовы были её отведать. А уж с грибами… Ой, вэй! Тралалей! Давай кашу не жалей!

В Селедкино тем временем, прознав за набег грядущий, готовились к нашествию лохматых комаров. Первым делом разбудили городового Сан. А он уж Шлангбаума распихал и велел ему охранять дорогу пуще зеницы! О, как. И ушёл в свою будку спать беспробудно. Шлангбаум отнёсся к приказу с пониманием и, выкопав без лишнего энтузиазма траншею вдоль дороги, залёг в неё. И, согласно уставу карнавальной службы, немедленно заснул, едва прикопавшись, чтоб не замёрзнуть, свежим навозом, оставленным заботливо лошадкою Деда. Жители деревни выставили, на всякий пожарный, флягу с самогоном на главной площади и разошлись по домам. Всё, что можно было сделать для защиты от варваров — сделали. Оставалось ждать.

Комары же, не будь дураками, побежали сразу на макушку холма. Небось, перед запахом каши никто устоять не мог, да. Ну и, натурально, Высказень им в миски алюминиевые каши щедро, по полному половнику, и нашлёпал. Да чугуняку с грибами на середину стола выкатил, пыхтя и обливаясь потом. Комары от той каши осоловели изрядно. Почище, чем от самогоньки, однако. И, отползя от стола — кто как смог, а кто не смог, тот под столом так и остался, — на холма макушке, в тени дальнего куста клюквенного, завалились вповалку. Да в небо белёсое пялиться принялись. Рассуждая, что, мол, звёзды-то нынче не те пошли. Не звёзды, а звёздочки какие-то. А уж туманности с созвездиями и вовсе блёклые, как моль. Не то что раньше. С тем и задремали. Припекаемые полуденным солнышком. На храп их богатырский пришёл сам Ого-нь Сан. С сыновьями. Выказать почтение Высказню. Заодно и на обеде сэкономить. Там и остальные деревенские подтянулись. Прихватив, чисто на всякий случай, флягу с площади. Чтобы зря не пропадала.

Каши пару чанов слопали. Да всё нахваливали хозяина. Тот улыбался, подкручивая ус, да всем желающим подкладывал: кушайте, гости дорогие, кушайте. Нынче годная каша уродилась. Закрома от неё, проклятой, ломятся, что твой радикулит. Никакого покою. Сам бы ел, да не лезет уже. И всё ус крутил, пока тот совсем не открутился и не ушёл под ручку с бородой Сана прогуляться по округе.

К вечеру, когда комары очнулись и снова носами закрутили: а нет ли ещё чем поживиться, Высказня на холме не оказалось. Вместо него только записка маялась от скуки, привалившаяся к плетню. «По дому не шастать, — забубнила записка подползшим комарам. — Ушёл удачить с Сырным Кроликом. Остатки каши в котелке, укутанном вчерашним днём. Не вздумайте разогревать — весь околоток спалите. До встречи на болоте. Завтра пойду по грибы, там и свидимся».

А вот Шлангбауму-бодунову каши не досталось: про него все забыли. А когда он на следующий день откопался, про вчерашнюю кашу уже никто и не помнил. Только грибов жареных миска осталась. Возле будки. Их он и сожрал на пару с приблудным псом Сергеем Васильевичем З. — Петриётов, как ласково называл грибы Высказень. Почему Петриёты? Да кто его знает. Небось он и сам об том понятия не имел. Но уж больно слово красивое.