Наслоение

Лохматый комар с большой на спине проплешиной по имени Ззи Безмятежный сидел на лысой, как коленка младенца, макушке большого холма и курил трубку. Мира, конечно. В одно лицо курил, да. Подглядывая настороженно в небеса белёсые. Чёрного дыма в неба хмурого пустоши струйки пуская лениво. Запахом гари далёким наслаждаясь безмерно. Что из деревни тянул ветер-бурлак, проклиная повинность злую. А может, из вредности и просто так.

Имя Безмятежный придумал себе сам. Недавно. В отличие от остальных комаров из выводка, получивших имена от окружавших их таких же балбесов безымянных. Но обществом, увы, поддержан не был. — Выскочка! Самохвалец! — кричали. Кружились вокруг. Завистливо — сразу видно.

Да вы и сами знаете, какие у комаров имена: Зззз, Зиии, Зизи… В общем, звон сплошной в ушах. В тональности дро-мадер облезлый. А уши, боже ты мой… Уши! Это же…

Свои большие, оттопыренные всюду, Безмятежный берёг, как зеницу ока. З-з-з, боже, снова! Мечтал он, уши задумчиво разминая, стать музыкальным критиком по четвергам. И не просыпаясь в пятницу вовсе. В неё, сами знаете, просыпаться — потом тебя весь день на совочек будут сметать, да. С переменным успехом. А то так и останешься дней пустых пеплом. Навечно. Один. Развеваемым ветром в света стороны разные.

Безмятежный затянулся поглубже в тоску беспробудную. Да так, что чуть не раскаялся сдуру. От бессилия, конечно. Ну, и немного от духа томления. Дух, надо сказать, давно уж томился в котелке с водой, с лебедой, картофаном, петрушкой, морковкой, лучком и всякой другой растительной белибердой, висевшем с подветренной стороны, на треноге над мирно дремлющим костерком, разведённом Безмятежным неподалёку. И хотя крышка прикрыта была плотно, Безмятежный утирал злую слезу, набегавшую с порывами ветра.

Вот и сейчас: «Уйду я от вас! Уйду!» — завопил Безмятежный бессловесно. И даже топнул сапогом по макушке холма. Тоже мысленно, конечно. Но предельно твёрдо и, как всегда, совершенно конкретно.

— Здравей, — пробормотал запыхавшийся Сырный Кролик, набежав из ниоткуда, прямиком в никуда, — как си? Удочки мои не видал? Убежали, заразы! — продолжил он, мотая во все стороны вконец растрепавшимися ушами. Но это никого не интересовало, впрочем, ни разу.

— Поудачить, чё ли, шёл? — сдвинув крышку котелка немного, сипло Дух костра осведомился. — Ну, чисто осёл! Кто же так нынче ходит-то, да и вообще – ходил бы себе и ходил, главное, не под себя, не дай бог. Уж лучше турой или лошадью там какой.

— Не обращай внимания, — Безмятежный выдул тощую струйку чёрного дыма. — Томится он, — добавил, сплюнув.

— Давно? — Сырный присел рядом с костром на корты. — Прелюбопытнейше. — И калёных семок кулёчек достал.

— С прошлого четверга, кажись. Уж и не припомню. — Безмятежный выбил трубку о каблук сапога и, набив, раскурил её снова. — А что?

— Значит, не мои удочки, — пробормотал Кролик, — хотя… Эй? А ты, это, точно не моими удочками костёр поддерживаешь? Уж больно похожи, — и пальцем средним указал на дров наломанных о колено кучку. И дрын валявшийся в объятиях костра совсем уж откровенных.

— Не знаю. — Безмятежный подошёл к костру, пошевелил захихикавший очаг носком сапога. — Да не, вроде не похожи. — И помешал Духу сказать что-то, деревянной ложкой шурудя в котелке закопчённом: — Томишься — томись! А ты, это, ты ведь Кролик, да? Будешь? — И трубку протянул, не глядя. — Не обещаю, что полегчает, но… возьми.

— Yo no fumo, — сказал Кролик величаво и, отобрав удочку у костра, воткнул её в плешь облезлую холма. — Пусть дух переведёт, — сказал он. — Последняя такая у меня.

— Никто вот со мной… — Безмятежный утёр слезинку под левым глазом кулаком правым. — И ты, прут, и ты продался весь моим родакам разом.

— Это мира трубка, да? — спросил Кролик, разглядывая узор блёкленький на трубке невесёлым глазом. Левым, кажется. — ¿Sabe él?, что она у тебя? Как и мои удочки и вся твоя родня, небось, волнуется, хе-хе, нещадно, а?

— Да, но, разумеется, нет, — сказал Комар, фальшиво изобразив задор, — родне плевать, дух у тебя или призрак какой, зззззвини себе, песни пой, тьфу! Одноклеточные, бля! Какой позор.

— Та же шняга, — Кролик повертел трубку в лапах, — я, уж не обессудь, не в затяжку буду.

И пыхнул так, что перехватило дух у всей округи. Даже у костра глаза на лоб повылезли, едва потом обратно запихали.

Сидели они молча на холме, глядя по сторонам и думали о всяческой фигне. Каждый о своей. Передавая трубку по кругу. В который со временем включились и удочки, и костёр. И даже дух, умаявшись томиться, вылез и, кости подразмяв, принялся шнырять вокруг с криком: «Эх, прикачу!». И голым скакать по горам и долам, вздымая пыль клубами. На радость ветерку хмельному от простора, и дождю, что только мылся-брился, в гости собираясь неизвестно даже ему самому, когда, зачем. Да, впрочем, и к кому.

— Bien esta noche, — выдохнул последнюю струйку дыма Сырный, — все собрались и даже… было весело, короче. И да — отличное имя.

— Бескозырный. Поздравля… — и закашлялся от последней затяжки. — Вот же бля…

— Спасибо, — ответил Безмятежный. — Я… могу считать тебя?

— Нет, это и невозможно. Разве что — хвостом. Но и это совсем ни к чему.

Небо, чихнув, дым отогнало было, но, вдруг хихикнув, тени смурные навело, примерившись к развалюхе на отшибе. Плетень проворчал привычно, мол, ошибочка вышла, я тут вовсе совсем ни к чему. Но задремал, слюну в свободное плаванье пустив ко дну по мужицкому подбородку привычно.

— Эх, — закивал Кролик, — весело было нам, да. Всё делили. Всё не… Но и честь знать пора. Вон и день уже стремится ко сну. Утомился, видать, весь без остатка. Не то что мы. Встретимся ещё?

Но Комар уже ушёл вприпрыжку, с духом обнявшись и забыв котелок у костра до следующего раза. А Кролик, свежего ветра вдохнув, улыбнулся и небу язык показал. Небо подмигнуло ему одной из двух звёздочек, крутившихся и тут, и там.

— До встречи!

— ¡Hasta la vista, baby! — Кролик хихикнул и, свистнув дурачившимся удочкам, отправился вниз по холму к реке, где его уже совсем заждались друганы старые: Карп Страннозамесный и Гриб Сморчок-Петюня, всем известный раздолбай. Но это уже совсем другой сказ. До скорого. ¡Hasta luego! Ба-ай.