Любовь

– Может, часы подвести? – подумал Эдгар, городской архивариус. Он потянулся почесать в затылке, но, вспомнив, что решил бороться с дурной привычкой, отдернул руку и загрустил. – Так, до начала передачи… – Он с ненавистью посмотрел на напольные часы, которые, одышливо похрюкивая, трудились, неустанно продвигая стрелки к его неизбежному провалу. «Постыдились бы!» – крикнул он часам жалким голосом, и те, приостановившись на минуту от удивления, фыркнули и перевели стрелку на целых пять минут вперед в один прием. «Тьфу на вас…»

Эдгар встал из-за стола и побрел к распахнутому настежь книжному шкафу. Содержимое его он знал наизусть, проведя сразу по вступлению в должность инвентаризацию. Он достал книгу описей поставок заморских колоний и тут же затолкал ее на место. Что интересного можно придумать из описи поставок? Качество подштанников из ситца выросло? Сорговые метлы нынче в достатке? Форсунки для… чего? Он и слова-то такого не знает. А, неважно, все равно из этого историю не сложить.

Кому может быть интересна история о кочегарах, а? Или о мельниках, успешно справляющихся с поставками серого хлеба в городские ночлежки? Нет, это, конечно, крайне важно для населения, боги на холмах поддерживают подобного рода произведения. Взять хотя бы его сиятельство городского Поэта официального выразителя их воли… Тот собирает все сливки, но все же…

Эдгар снова достал опись и открыл посередине. Резиновые сапоги и плащи из болоньи - плотной прорезиненной ткани. Неужели кто-то еще носит эту, как ее, балунью? Перелистнул пару страниц и обнаружил письмо. Странно, удивился Эдгар, крутя пожелтевший конверт, это еще откуда? Письмо было неизвестно от кого, но вроде понятно кому, уж раз оно оказалось тут.

Во вступительных строках, написанных выцветшими чернилами, значилось: «Любимая моя К., сердце замирает, когда я думаю о Вас. А думаю о Вас я все время, так что сейчас больше похож на большого сома, которого вытащили из пруда. Мои усы, что так смешили Вас, дрожат от невозможности вновь ощутить Ваше прикосновение. А я задыхаюсь от невозможности видеть Вас…»

Усы, сом, К. Кто такая К.? Или что такое К.? – удивился Эдгар. Перевернул письмо – подписи не было. «Очень, очень интересно», – мелькнуло у него. «Что за романтик написал столь необычное письмо?» Он потрогал щетину над верхней губой. Еще не усы, слава богам. Но, кажется, у него появилась мысль, а время? Он взглянул на примолкшие часы, времени должно хватить! Часы, согласно хрюкнув, замерли, давая ему фору.

«Легенда о вечной любви

Бог задумчиво ковырялся в носу. Все равно никто не видит. Разумеется, делал это он не сам. Что это был бы за бог, если бы ему самому пришлось что-то делать? Не бог, а чистой воды посмешище. Настоящий бог всегда отыщет тех, кто сделает за него всю грязную работу. Да еще и в очереди стоять будут. Вот и сейчас перед ним переминался с ноги на ногу Сатир. Не забывавший при этом самозабвенно заниматься исследованием недр своих ноздрей. Благо они у него были большие и вывернутые наружу. Интересно, как это в них дождь не заливается? Или у него дренаж там какой-то предусмотрен? Надо бы разобраться.

– Хватит, – потряс бог головой, отгоняя неприличные для него мысли, – постыдился бы – перед богом стоишь!

Окружающие сдержанно захихикали. Они видели, что бог сам указал сатиру заняться столь необычным занятием, но хозяин – барин. И сатир со вздохом облегчения утер руки о штаны и почтительно поклонился.

– Нашел? – спросил, поморщившись, бог. – Хотя… с тобой и так ясно. Ты бы лучше делом занялся, что ли.

– Да-да! – поддержала бога богова жена. Она, собственно, и подбила его на это небольшое представление. – Давно пора уже.

– Ты, это, кто будешь? – спросил бог, прищурившись. – Что-то я не припомню…

– Я твоя жена, – оскорбилась богова жена, отбежав подальше и спрятавшись за холмом. Так, на всякий случай. Чтобы осколками не задело, если что.

– Жена-а? – удивился бог. – А я что, тебя разве не поменял все еще? Обычно вы, мартышки, у меня подолгу не задерживаетесь.

– На что это? – высунулась из-за холма богова жена. Да еще и подошла на пару шагов ближе, не удержавшись. Ну и чтобы не пропустить важных подробностей.

– Погоди, чего же там было-то… – задумался бог, глядя на дыры в навесе над своей головой. – Спиннинг, что ли?

– Спиннинг? – взвизгнула богова жена. – Ах ты еще и рыбак! – и ринулась на бога, захохотавшего над своей шуткой так, что чуть не свалился с кресла, на котором сидел. Лягушки, толпившиеся на навесе в очереди на соскальзывание на нос богу, разбежались.»

Шай, студент факультета Дождя, читал записку, которую ему передали с вахты общежития. Дочитав, сложил ее вчетверо и скривился так, что лицо местами слегка заболело. «Что мы имеем в наличии», – вздохнул он и, спохватившись, больше не стал кривить лицом, чтобы не тревожить пострадавшую вчера челюсть. Шай посмотрел в окно, за которым моросил привычный дождь. На соседней кровати высилась стопка книг и тетрадей. «У нас в наличии уехавший на неделю к родственникам сосед по комнате и соседка с факультета. Не та, что брюнетка, маленькая такая», – размышлял Шай. Он потрогал челюсть. «У нее, оказывается, есть ухажер. А та, что повыше, с длинным носом, у той, говорили, никого нет. Наверняка удастся договориться». «Черт, а почему у нее никого нет? Не из-за носа же».

Шай опустил ноги с койки и нащупал тапочки. Один тапочек. «Да и пофиг, если честно». Он снова развернул записку. «Я здесь на неделю, – прочел он. – Мне нужно прийти в себя после…» «Да-да-да!» – простонал вполголоса Шай. – «Ничего не забыли! Как только у меня появилась хоть малейшая возможность затащить кого-то в постель, так сразу же объявляются друзья с разбитым сердцем, знакомые с просьбой подменить их всего на недельку, чтобы они могли уединиться с чужой женой в пансионе, дамочки в беде, со щенячьими глазами и кровоточащей раной в сердце! Или родственница, которую я не видел уже лет десять и даже не помню, как она выглядит. И с кем я должен потерять, черт бы вас всех подрал, свою…» «Ы-ы-ы!» – издал он отнюдь не боевой клич.

В дверь просунулась растрепанная девичья голова.

– Шай? – осведомилась голова, обегая заодно глазами комнату.

– Он вышел, – соврал Шай в безумной надежде, что гостья уйдет, а его жизнь тут же наладится.

– Я тебя узнала, – сказала голова и вошла в комнату. Вместе со всеми остальными частями стройного тела, разумеется.

– Да? А, точно. Ты же записку передала… – «Может, с ней?» – мелькнула мысль, но тут же исчезла как абсолютно нереализуемая. Да еще и родственница, пусть и не близкая. Хотя это как раз…

– А я на неделю приехала, – сказала родственница. Фиала, кажется, вспомнил Шай.

– А жить есть где? – в голове у Шая пролетел вихрь всевозможных вариантов развития событий. На щеках его выступили красные пятна. – Да, я сняла комнату у какой-то старушки. Недорого. У тебя что, аллергия?

Шай выдохнул и понял, что и тут ему ничего не светит.

– А, да. Видать, ты у старушки-кошатницы поселилась, – сказал Шай, – но ничего, ты не обращай внимания, я уже привык. Ты не могла бы… – Он встал, откинув одеяло. Теперь уже покраснела Фиала, увидев его в одних трусах.

– О, извини, – сказала она и заторопилась на выход, – я посмотрю тут вокруг что, – пробормотала она, выскакивая за дверь.

Шай добавил звук в радио и принялся искать второй тапочек.

«…и проглотил ее», – вещал городской архивариус.

– «Все никак не получается создать что-то подходящее», – сказал бог и загрустил. А когда грустит бог, всем вокруг нерадостно. Кроме лягушек, конечно. Тем всегда раздолье. Они вновь собрались на навесе и принялись падать на нос богу, стараясь его развеселить. «А что, – подумал бог, – может, из лягушки создать жену?» «Хотя не стоит, пожалуй, скользкая тварь получится, не лучше других». И сшиб щелчком разочарованную лягушку. Почесал бок, сорвал пару пиявок и, изучив их пристально, вышвырнул подальше. Пиявки не обиделись, они давно привыкли к такому потребительскому к ним отношению.

Бог задумался. Из чего же еще можно слепить себе идеальную спутницу жизни? Вынул у себя ребро, покрутил в руках. «Или это уже было?» – подумал он. «Все равно, имею право на любой поступок! Бог я или…» С кем себя хотел сравнить бог, мы тоже не узнаем, потому что он в мгновение ока слепил из ребра девушку невиданной красы.

Девушка огляделась и сказала:

– Боже мой…

– Да, это я, – подбоченился бог, весьма довольный результатом.

– Да кто же тут все так заср… запустил? – продолжила девушка, всплеснув руками. – Тут Гераклом нужно быть, чтобы порядок навести…»

– Можно уже? – приоткрылась дверь, и вновь показалась головка Фиалы. – А я все посмотрела. У вас тут в кампусе даже магазинов толком и то нет.

Шай закатил глаза и, собрав всю свою волю в кулак, сказал смиренно:

– Может, пойдем в кафе? Я столик заказал в лучшем заведении города. Вот как знал, что ты приедешь…

– Но я… – замялась Фиала, – мне нужно распаковать вещи и…

– Потом пойдем, куда ты захочешь, – обреченно махнул рукой Шай и выключил бубнившее радио, так и не узнав, добыл ли бог себе жену или остался, как и Шай, в гордом одиночестве.

Эдгар выключил микрофон и откинулся на спинку кресла. «Уф, сегодня отбился», – подумал он, весьма довольный собой. «Можно пойти в кафешку и выпить капучино в спокойствии. Может, даже два». Он вспомнил про предстоящую экскурсию для приезжих из метрополии. Нужно было показать им памятник Аурелио и рассказать его историю. Порылся в памяти и, нащупав подходящую для визитеров легенду, Эдгар успокоился. Он взял с вешалки свой синий плащ с капюшоном и вышел под вечный дождь.

Томас, протирая бокалы, бросил через плечо мрачной, как сама ночь, Селен: – У нас сегодня гостевой столик. Звонили. Не забудь – он твой. – И, не слушая ворчания Селен, ухмыльнулся в густые усы, свисавшие у него чуть ниже гладко выбритого подбородка.