Зоопарк

Эдгар, городской архивариус, вытащил из мятой пачки последнюю печенюшку, с ненавистью глядя на напольные часы. Часы выказали обидное равнодушие. Одышливо поскрипывая, они неспешно тикали. Им давно некуда было спешить. В отличие от Эдгара. Часы ему достались в наследство от предыдущего Архивариуса. «И почему старый пьяница от них не избавился? — думал Эдгар. — Пропил бы, как и всё остальное, так нет же…». Он смел со стола крошки печенья на ладонь и отправил в рот — не пропадать же добру. За новым печеньем бежать времени уже нет, а старое он все съел. Эх, вот раньше было печенье! В виде зверушек — птички, рыбки… Раньше вообще много чего было. Потому-то и пошёл в Архивариусы. Он предпочёл двигаться назад — так проще представить жизнь, которую хотелось бы прожить. Часы, скрипнув внезапно, напомнили, что мечтать, конечно, хорошо, но неплохо бы было и поработать немного. Чтоб потом не позориться перед микрофоном, выдумывая на ходу, что же там было дальше. Он однажды попробовал — до сих пор уши горят от одних воспоминаний. Его предшественник был, кстати, мастер на такие импровизации, говорят. «А может, тоже в пьяницы податься?» — Эдгар потряс головой и пробежал глазами текст, вымученный за последний час:

«На холмах жизнь не била ключом, на холмах жизнь били, и били больно, если она туда забредать осмеливалась. Чтобы неповадно было шляться там, где боги живут. Студентка местного колледжа, судя по внешнему виду, неизвестно как оказавшаяся здесь, сидела в старом плетеном кресле под огромным пляжным зонтом. Она курила сигарету без фильтра, морщась и сметая изящным ногтем непрестанно липнувшие на язык крошки табака. На кресле напротив нее, под дырявым, как сито, навесом, сидел Бог и морщился. И вовсе не оттого, что ему прямо на нос лилась струйка дождя, присмотревшая в навесе подходящую дыру.

— Не Афродита, — буркнул он ехидно, прерывая затянувшееся молчание. — Ни разу.

— Какую родил, — охотно отозвалась студентка, затянувшись сигаретой. — Хоть в зеркало не смотрись.

— Я про твои дела, а не про вид. С видом и сама разберешься.

— Так лучше? — спросила огромная жаба, сидевшая на удобной с виду кочке, нога на ногу, под огромным листом лопуха. Она потянулась и со скрежетом почесала левой лапкой отвислое брюхо.

— Намного, — фыркнул Бог. — Уж точно честнее. Хотя о чем это я?

— На этот раз что? — вздохнув притворно, вновь приняла облик студентки “Не Афродита”. — Так удобней с ежедневником работать, — пояснила она, хотя ее никто и не спрашивал, и продемонстрировала в доказательство изрядно потрепанный блокнот с серебряным карандашом. — У меня сегодня… Точно! — воскликнула она, тряхнув черными, как смоль, кудряшками, так, впрочем, и не открыв блокнот. — У меня сегодня настольная игра в клубе. Там будет шесть человек, и для каждого из них уже готова история. Одна другой краше, м-м.

Она плотоядно облизнулась и, сверкнув ярко-синими глазами, уже не оглядываясь на приличия, сплюнула надоедливые крошки.

— Мне снова жаловались, Белфи, — проворчал Бог и отмахнулся от просочившейся с дождем лягушки.

— Чем же им еще заниматься? — удивилась Белфи, постукивая карандашиком по обложке блокнота. — Ну и тебе тоже, — добавила вскользь, — работа с жалобами – ведь и твой хлеб, не так ли?

— Сыт по горло! — отрезал Бог и продолжил голосом диктора из криминальной хроники: — За последние сутки зарегистрировано шесть смертей от инфарктов. Эпидемия самоубийств захлестнула город. Официальные данные. — Он фыркнул. — У меня мест для упокоения душ не хватает твоими заботами.

— Что, поставщики подводят? — с нескрываемо фальшивым сочувствием спросила Белфи. — Вечно от них одни проблемы. Погоди, шесть? Я же только сегодня к ним собиралась заглянуть. Или это другие? — Она перелистала блокнот и нахмурилась. — Надо же, оказывается, уже вчера… Значит, планы на сегодня меняются?

— Переключилась бы ты на что-то другое, а? Хотя бы временно, — проворчал Бог, отмахиваясь от очередной лягушки. — Вот и земноводных что-то развелось. Не твоих ли и это рук дело?»

Эдгар почесал задумчиво то ли второй, то ли третий подбородок, поросший огненно-рыжей щетиной, и вздохнул. Часы для разнообразия сочувственно откликнулись, взвыв сиплым боевым кличем. «Хорошо, хоть не кукушка», — подумал Эдгар, представив с ужасом, как мог бы звучать голос столетней кукушки. Фолиант с пожелтевшими страницами лежал перед ним. На обложке, с трудом, но ещё можно было прочесть: «Правдивые истории, записанные городским писарем Теофилусом». Книгу отыскал первый Архивариус, легендарный Аурелио. Правда, злые языки нашёптывали, мол, он сам это и написал. Фальсификатор истории хренов. Уж больно ловко совпало, что именно тогда город решал, нужен ли ему архивариус или достаточно писцов. Жили ведь без архивариусов как-то. Но злым языкам верить — себя не уважать. И с того времени поколения архивариусов занимались толкованием смыслов. Ну и грешили пересказами разной близости к тексту, увязывая их со своими нуждами. Человек слаб. Но если у него голова на плечах и возможность рассказать историю так, как надо, он наравне с богами. Эдгар еще раз пошарил по столу, не глядя, в поисках печенек, но их, увы, уже не было. А выходить в студию — десять минут осталось! «Черт, надо торопиться», — и он, уже не обращая внимания ни на что, принялся лихорадочно писать огрызком карандаша на листе бумаги сомнительной чистоты и средней помятости текст сравнительной честности.

Селен отставила утюг и уставилась на коричневое пятно на белой блузке. Треугольник смерти посреди спины. «Да что за проклятие? Вот все сегодня не так». Она взглянула на портрет Бога, висевший на стене, и спросила громко: «Твоих рук дело, старый мерзавец?».

Бог ей, собственно, достался в наследство от мамы. Она его сохранила так, на всякий случай. Во-первых, всегда будет, если приспичит, с кем поговорить. Во-вторых, как память о счастливом, как она упорно продолжала считать, детстве. Бог благоразумно не ответил. Они поиграли немного в гляделки. Первой не выдержала Селен. Ей, в отличие от Бога, нужно было идти на работу. А вот в чем она пойдет на вечеринку после работы, было решительно непонятно. Едва не плача, Селен включила погромче радио — скоро вечерняя сказка от Архивариуса — и принялась перебирать вещи в шкафу, бормоча под нос разные нехорошие, как она считала, слова.

«— Еще чего, — фыркнула Белфи, — продолжил Эдгар. — Вот тут-то я точно ни при чем. У меня своих забот выше — неважно, много, и все. Вот ты скажи, а как ты сводку криминальную нынче получаешь? Просто любопытно.

Бог, хмыкнув, выволок из-под кресла транзистор, замотанный в полиэтиленовый пакет.

— Не будь я Бог, на батарейках разорился бы, — сказал он, вздыхая. — На что приходится тратить силы…

— А. Большинство ставило на то, что ты подписку возобновил на местную брехаловку.

— Ты мне зубы не заговаривай, — Бог убрал транзистор под кресло, проверив, не прохудился ли где пакет. — У меня на носу две гражданские войны и, — он сверился с записью в книге судеб, — одно народное восстание запланировано. Или два? А, неважно. А ты мне демографическую картину портишь.

— Зато настроения в народе разогреваю.

— Не то ты разогреваешь. Не то и не так. Мелко и неэффективно. Стравить десяток местных, — он пощелкал пальцами, подбирая слово, но, не подобрав, махнул рукой и продолжил, поморщившись, — интеллектуалов — занятие так себе, для младшего детсадовского возраста. Скажи мимоходом одному гению, что другой более гениален в своих мыслях и вообще красавчик, и готово. Кровища, кишки во все стороны, и все такое прочее. Скучища дикая. Ты мне народ расшевели, родная. Чтобы охват был. Засиделись они, однако. Никакого прогресса. Никакие гении прогресс не организуют, охват нужен, массы. Бурление и кипение. В соседних областях, говорят, уже дальновидение появилось, а эти все с радиоточками и телеграфом живут припеваючи. Надо, чтобы и им скучно так жить стало. Чтобы оперы, как их там, мыльные появились, а там уж пусть в спячку впадают снова. Чем не план на первом этапе? Милый, правда? Я уже и дальновизор себе приглядел последней модели. Да только смотреть там все одно нечего. Ретранслятор в горах поставил, думал соседей посмотрю, пока своим обзаведемся — грозы мешают. Не сдавать же обратно.

— Организовать можно, но уж больно долго, — вздохнула Белфи. — Пока дождешься веселья, с ума сойдешь от скуки. А в городе перестали печеньки выпускать, мои любимые, такие маленькие зверюшки, помнишь? Слоники, обезьянки всякие. Так славно было им головешки отламывать… Ты бы намекнул пекарям, а?

— Ничего, отыщется веселье и в малых шагах. Да. План разработанный не забудь на утверждение. А то знаю я вас — все норовите на халяву чего прикарманить. Иди уже. Готовь свой план. А пекарям я скажу. У нас с ними контракт, помнится, был.

Белфи, вздохнув, поднялась с кресла, потопталась маленько — вдруг еще какие указания последуют, но Бог молчал, разглядывая, скосив глаза, лягушку, оседлавшую его нос.

Кресло же, как только Белфи ушла, бочком-бочком тут же и смылось с глаз долой. Еще кто чего подумает. Вдруг решат, что оно, кресло, про планы Боговы слышало. Сразу же на растопку пустят, как пить дать. А у него, у кресла, были еще планы на реставрацию и вообще — жизнь только начинается, вот только бы обивку сменить.

Бог, согнав лягушку, заглянул одним глазом в ожидаемое недалекое будущее и, застонав, выругался крепко. Ведь сто раз уже зарекался не делать этого! Ни с прогрессом связываться, ни, если уж связался, смотреть, каким боком это в будущем вылезет. «Ладно, — сказал он, хмуря густые брови, — будем решать проблемы по мере их поступления». И, не удержавшись, выругался снова. Длинным и цветастым бразильским ругательством. «Одно хорошо, немного времени у меня еще будет, — подумал он мрачнее тучи, — обдумать, как из будущего болота выбираться. Главное, не забыть Белфи укротить вовремя, пока она весь мир не развалила. И да — печеньки. Миру — мир, Белфи — печеньки. Пусть уж им башки отламывает».

Эдгар замолчал. Потом, откашлявшись, продолжил:

— Белфи все еще среди нас и собирает свой урожай. Видать, забыл-таки Бог о ней. Или решил, что рано еще. Да и печеньки, я проверял, и правда исчезли куда-то. Плохой знак. Очень плохой. Пекари, очнитесь! В ваших руках судьба города…

Селен так и не решила, что ей надеть, и расстроилась окончательно. Даже тихая музыка, лившаяся из транзистора, не успокаивала. «Погоди, — дошло до нее неожиданно, — Архивариус закончил, музыка… значит… Уииий! — посмотрев на наручные часики, подаренные ей новым ухажером, всполошилась Селен. — Уже опоздала! Убьют! Или уволят! Или и то, и другое вместе, как уже сто раз обещали! Ну что за напасть сегодня на мою голову!» И она кинулась лихорадочно собираться на работу, едва не забыв любимые мамины серебряные серьги: «Они принесут тебе удачу, доченька, — говорила мама, — обязательно принесут». Как же. Принесли, не запыхались.

Томас протирал барную стойку, когда в кафе ворвалась Селен. «Опять опоздала», — хмыкнул он и посмотрел на площадь. Сквозь мелкий в это время дня дождь видно было немного. Одинокий дворник куда-то исчез, а вокруг скульптуры Аурелио, украшавшей площадь, стояла группка людей и внимательно слушала гида — рыжего толстяка в синей накидке, нелепо размахивающего руками. Отчаянно пытающегося не утонуть. То ли в дожде, то ли в своем рассказе.